Владимир Плотников - Степан Бердыш

— Ой, Борис, не будет сна мне. Почто огорчаешь? — загундосил царь.

— Да ты что, царь?! — потемнел Годунов, но тотчас сбавил обороты. — Пойду я, государь, — при выходе обернулся. — Коли что, заступишься? За шурина?

— Ой, да чего ты… непригожее… совсем? — пискнул Фёдор.

— Не до пригожести, царь. Ну, спокойно тебе почить, — с безнадёжным вздохом боярин перекрестился и оставил слабоумца.

На Варварке громили бражные тюрьмы. Пёстрая лава своротила дубовые двери в оковах. Из подполья в объятья ей сыпалась испитая сермяжная голь. Долго чернь копила и спекала злобу, — вот и течь! Хлынуло чёрное, беспощадное, сметая, не обинуясь, утюжа. Отовсюду льётся гулкое, стоголосое:

— Что деется, братья-бояры?

— Покарают нас, ох, покарают…

— Куда ж ещё карать-то? Что за жисть? Вчерась разбойники всю Устюжскую слободу спалили. Это ль жизнь? Эха!!!

— Втору неделю на квасу сидим. На теле не поры, а тяжи, а там и не пот, а кровя. Выйти боязно: кругом грабёж, непотребство. Воруют, кому не лень!

— А заместо воров слободских же секут! Ноне поутру трёх насмерть забили. Остервенели бояры! Грызутся дружка с дружкой! А всё Борька Годунов — заправник!

— А Шуйские? Та ещё сволота. Татей голубят.

— А попадает холопам. К Шуйским дружки из Литвы понаехали. Утex пышных требуют. Угощений. Ляхи хуже всяка лиха. Пшибожовский вчерась сусленика за худую брагу в бочке живьём утопил.

— Тявкам токо на ляхов. А чего им от нашей тявки? Тьфу!

— Так боязно ж. Побьют, закалечат! А то и хлеще — за студную измену, за крамолу в острог законопатят.

— А Сапега-то, посланник ихний, грят, высокомерен зело. Его и шляхта и бояре ненавидят.

— Хлеба не купишь! Бояре да целовальники всю деньгу выкачали…

— Бей кружала!

— Гай-да!

Неуправляемым, трепыхающимся кашевом народ прудил у ближайших питейных домов. С треском вылетали ставни, крышки бочек, скользкие от вина лавки. Досталось и шинкарям. Само собой, кружечник Давыдка схоронился. А, судя по очной торговле, и не при деле был. За все, по обычаю, ответил подставной стоечник Немой Урюк. Ему оторвали уши и завалили бочками, из выбитых дон коих хлестала дурманная жижа.

Когда было покончено с несколькими кружалами, толпа пуще озверела — до безудержу. Теперь она катила, разрастаясь снежным комом, необузданная, пьяная и жестокая, слизывая лавки и терема. Пёр чёрный бунт, распаренный, дрожжевой — клубясь, булькая, бурля, плеща кипящей злобой, изощрённым изуверством, нутряным бешенством. Сырь пещерного сознания, точиво растелешённого порока, праздник раскованного греха. Стрельцы благоразумно уходили в схорон, прятались, оседали по затаинкам и затишкам. Какой-то не уберёгся, в одномижье сплюснули в кровавый блин на мостовой.

— Надоть и лотки кой-чьи пощупать! — взвился чувственно-болезный клич.

— И то верна-аа! Мужики, айда в торговые ряды! — надсаживались закопёрщики.

— Так недолго и до бояр дорваться.

— А чего? Пошто и нет!? Ужто кнуров поганых жалеть станем? Гуляй, орава?

Из подворотни набежало несколько мужиков с саблями и пистолетами — первые ряды смутьянов настороженно застыли, колышимые в спины задними. Мощный кривой мужик перекрестился пистолем:

— Не боись, братва. Свои мы. На Евпловке стрелецкий склад поворошили. Теперь и ружья у нас — по во! — замерил от пола до горла.

— А шалить с нами не станете?

— Пошалим… Пжавда ш бояжами. — Шепеляво усмехнулся другой, высокий, в терлике — длинном мелкорукавном кафтане.

— Эге, да тут служилая собака затесалась! — грозно клацнули из гущи.

— Чего блеешь зазря? Не боись, — снова усмехнулся каланча, безбожно шепелявя. — У меня свой зуб до неба пророс на боярскую заразу.

— Что ты? — недоверчивый смешок. — Так, можа, ты зараз нам и шишкой станешь?

— Тебе свысока, небось, и падать на бердыши красивше? — ядовито вставил тощий посадский, сильно под бузой.

— А что? Коль так, возьмусь атаманить, — не раздумывая согласился в терлике. — Пся крев.

— Никак лях?!

— А лях что не человек?

— И бог с ним! Полез в заводчики — его кручина.

— Так куды повелишь, шишкарь?

— А вы куда навострились?

— А по улице кривой — за боярской головой.

— Ну, эт вы зря, отцы-святцы. Бояр бояру рознь! — крикнул вожак.

— Кака рознь? Все они шакалье отродье, годуновские выкормыши.

— А вот это верно. Так не с хвоста же начинать? Сперва башку снести требуемо!

— Э, да ты чё предлагашь: ближнего боярина сбрыкнуть?