Владимир Плотников - Степан Бердыш

Как и многие ногайские подвижные селенья, куп этот был основан недавно. И ногаи, как видно, по-хорошему обжиться не успели. Десятка четыре терме — шатров — раскинулись неправильным кругом. Узнав о приближении ушкуйников, всполошённый народец метался в запарке. Передовые казаки ворвались, стреляя без особого порядка, выкуривая население из жилищ — в чистополе. Задние слепились в линию и расходовали заряды прицельно.

Расчёт удался: у застигнутых врасплох ногаев хватило сил оттеснить первый натиск. После чего угодили под шквальный огонь главного отряда казаков. Куп огласился стонами. А дальше пошёл кровавый базар. Сабли взблескивали так часто, что казалось, и не степь тут, а сама широкая Самара — бликов слепящих полна.

Входя в раж, станичники зверели. Сметались кибитки, срубались головы, вспарывались животы и шеи… Ветер адской свистопляской разносил вопли, стоны, визг, взрыд железа, храп и ржанье лошадей… Бердыш зажмурился, от прилива крови шрам налился жгучим лалом. Смала не мог он равнодушно переносить жестокость и грабёж мирного населения. В такие мгновенья его нос раздирало, словно клещами.

Отворил глаза, и кстати: на него летел сухощавый кочевник, лицо перекошено ненавистью, скулы судорожно трясутся. Ещё чуть, и копьё бы продело Бердыша. Изогнувшись лаской, Степан отскочил, вырвал из ножен Семейкину саблю. Миг спустя голова с левым плечом отвалилась от туловища.

— Добрый удар! — восхитился дравшийся поблизь Шацкой.

Бердыш не сразу понял, как вышло. В омраке, верно дело. Но теперь ничто не могло остановить молотилку секущих струй стали. Сыпля неуловимые удары, он расчистил целый переулочек. Кочевники рассыпались, как от проказы. Нескольким довелось утечь в степь. Десятки коленопреклонённых людей — женщин, стариков, детей — с воздетыми руками взывали к милосердию победителей.

В плен набрали до полусотни душ обоего пола, восемьдесят голов лошадей, овец — несчитано. С дюжину казаков отлучились на вылов разбежавшейся скотины.

— Ну, вот теперь и не стыдно батьке Матюше казаться, — отирая саблю о полу чьего-то бешмета, Барабоша подмигнул Степану. — Знаменитый, скажу, ты воин. И одной ниточкой с нами повязан теперь. Что ль так и упорхнёшь, не примыкая? Уж ли не по нраву жизнь такая?

— Такая? — Бердыш окинул выстланный смертью участок. — Не по мне. Гнусно то. Не говоря, что грех живого за чих губить, спрошу тебя: скоро ль дойдут до Уруса слухи о татьбе вашей? Ещё как скоро… Что дети малые, неисправные. Ведь студными проказами царю святой Руси вредите.

— Слышь, — со зловещим присвистом отчеканил Барбоша, — не подбивай. Дерёшься, и дерись, а краснобаить не надо: как бы не обрезался. Русь и царь не одно. Русь меня породила. Да. Так за неё живота не жалко. А что мне твой царь? Чего дал? Знать хошь? Так гляди, зенками распахнутыми, — откинув с висков седые кудри, Барбоша вспучил их кверху. — Зришь? Какова награда справному вояке? Завидки не берут?

Бердыш не сразу смекнул, чего добивается атаман. Но скоро дошло: под космами недостает чего-то. А не хватало малости самой: ушных хрящей.

— А тавро царское на стегнах, ледвеях, на горбу не желаешь облюбовать? Зело опрятные метины. Что тебе бегунец Васеньки Блаженного. Не полюбопытствуешь? — вскипая, рыча, пышнея круглой бородой, Богдан взялся за ворот зипуна.

— Нет. Прости. Тебе возврата, видно, нет. Тебе виднее. У всякого путь личной тамгою помечен. Но и меня не неволь. Мой крест — служба царская. — Степан положил тяжёлые долони на плечи казака. — Пусть свой.

— Ступай. Своим путем. Смотри только: не к кресту приведёт, а к смрадной могиле в гнилом зыбуне. — Богдан глядел сумрачно, исподлобья, седой колоб скально врастал в глыбу сырых мышц.

— На всё воля божья, — изрек Бердыш без улыбки, потрепал холку Супостата.

— Бери пару лошадей любых из ногайского табуна.

— Спасибо, атаман. Нам вдвоём вот с ним сподручнее.

Непомерно широкими шагами притопал Кузьма.

— Ну, прощевай, Стеня. Спасибо, что встрел тебя. Не то б сроду не обрёл бы себя бы. Так бы и пропил бы всё бы. А можа бы и под кнутом бы уж бы захлебнулся б. Жалею, что дорожки расходятся наши, — толстопятый говорил без смеха, негромко.

— Ну, давай почеломкаемся по обыклости.

Троекратно облобызавшись с московским вором, Степан взлетел на Супостата, махнул рукой казачеству:

— Верю: свидимся ещё.

— Богу вестимо… — полилось вдогон. Степан с раздражением узнал надтреснутый клёкот Ермолая Петрова.