Александр Бармин - Руда

— Что бы Кузя сказал?

— Кузя бы в них в самих выстрелил.

— А что? Он не стерпел бы. Стервятники, собачье мясо!.. Неохота мне больше и в подвал итти.

— А разве еще надо?

— Велено.

— Санко… — Тут в избу вошли астраханцы с котлом похлебки и караваями хлеба. — Выйдем, Санко.

За избой Егор шопотом сказал:

— Сделай, чтобы мне вместо тебя итти.

— Зачем? Там небаско — в темноте сидеть. Им самим лень, так меня и заставляют.

— Санушко, хочу с царицей говорить.

— Еще чище да баще! Собачье мясо, чего придумал.

— Ничего не бай. Надо.

— Через окошечко как наговоришь?

— Лишь бы во дворец попасть. Укараулю, когда в саду будет, выйду — и к ней.

— Неладно. Подвал-то на замок закрывают, уж не выйдешь.

Егор сел на землю. Его била дрожь. Опять не выходит дело. Неужто не добиться ему царицы?.. Такое жалкое лицо было у Егора, что и Санко сморщился, глядя на него.

— Егор, не горюй, придумаем.

— Ну?

— Погоди, еще не знаю.

Долго думал, прикидывал Санко. Егор ему устало возражал: это уж всё передумано, так неладно и так не годится.

— Ну, хочешь, я потом приду, замок сломаю и тебя выведу?

— Там часовых, поди, полно?

— Нету часовых у тех дверей, они за углом.

— Не побоишься? Как ты пройдешь потом ко дворцу?

— Коли надо, — пройду. Я охране загодя скажусь, чтоб помнили и пропустили.

— Айда.

— Ты ел ли?

— Не надо, идем.

В служительских квартирах Санко разыскал егеря, который «по птичьей части». Егерь был старый, с отвисшей брюзгливой губой. Выслушав просьбу Санка о замене, молча кивнул, нахлобучил парик и повел обоих на гору. Между кухней и дворцом, как угорелые, носились слуги с блюдами, стопками тарелок, кувшинами. В палатах играла нерусская нежная музыка.

Мимо часовых вошли под каменные своды дворцовых пристроек, прошли внутренний двор, уложенный большими плитами, спустились в нишу к дверям подвала. Егор старался запомнить все повороты.

— Ступайте, — в первый раз оборонил слово егерь, распахивая дверку. — Всё помнишь?

— Хитрости большой нету. Я ему только покажу и назад.

Подвал был бесконечно длинный, полутемный, под самым потолком редкие, в пыли и паутине, стекла, снаружи они на уровне земли. Едва отошли от дверей в узкий проход между больших ящиков и корзин, послышался лязг задвигаемого засова. Санко кинулся к дверям.

— Дяденька егерь! Меня не закрывайте.

Из-за двери глухо ответил голос егеря:

— Двое-то лучше. Да не балуйтесь там. Не то гляди у меня.

— Дяденька, пусти!

Щелкнул замок, поднялись шаги по ступенькам, — тихо.

— Егорша, подвел я тебя. До вечера не выпустит теперь. Ах ты, горе!

— Веди, где сад видно.

Спотыкались, пробираясь в дальний конец подвала. За одним поворотом послышался птичий писк и трепыханье крылышек.

— Хомяки, гляди! Поели пичуг.

Несколько серых крыс соскочили с клеток, стуча хвостами, разбежались по кучам хлама. В мутное стекло билась синица. У разломанной клетки валялись перья.

— Разбойники! Собачье мясо! Я и не знал, что хомяки есть.

Санко вынул оконную раму и выпустил птичку.

— Вот сад, Егор… Да что теперь толку!

Сад состоял из зеленых лужаек, окаймленных полосами цветов, из гладких дорожек между ними и рядов невысоких густолистых деревьев. Белые статуи поднимались из зелени. Прямо против окна стоял небольшой дубок, по обе его стороны ряды коротко подстриженных лип.

Если просунуть подальше голову, слева видно дворцовое крыльцо, от которого широкая дорога легла вдоль всего дворца. Сад был пуст, только два садовника торопливо поправляли что-то в цветниках.

— Что делать, Санко? Посидим. Окошко узкое, плечи не лезут.

От скуки Санко принялся выпускать птиц. С пиньканьем вырывались синицы из окошка и, нырнув несколько раз в воздухе, садились на липы.

— Обедают во дворце, не будут стрелять, — сказал Егор.

— То и ладно. Хоть эти целы будут. Птиц много.

— Почему они на то дерево не садятся? — показал Егор на дубок. — Потрепещутся перед ним и на липу падут.

— Не садятся, — подтвердил Санко.

— Давай всех выпустим. Заругаются — на хомяков свалим: съели, мол.

— А давай! Хватит «ей» сегодня кровь лить.

Клетки опустели. Санко полез во тьму, за горы сундуков и узлов. Он чихал и кричал Егору обо всем, что нащупывал. Принес находку — сумку.

— Отдельно висела на стенке. Там ступеньки какие-то прямо в стену упираются, а рядом она и висела.

Заглянули в сумку, — винные бутылки с чужестранными надписями, половина сладкого пирога, завернутая в салфетку с царским вензелем, и три тяжелые блестящие ложки.