Василий Ян - Том 4

Феопомпий, почесывая поясницу, неохотно шагал из усадьбы, останавливался и обдумывал, как ему идти к мужикам и убедить их покориться господскому приказу. «Да и где их, окаянных, найдешь теперь? — бормотал он. — Еще наставят колотушек». Для бодрости он зашел в свой домишко близ деревянной церкви, выпил из баклажки полынной настойки, посидел, помолился, вздремнул, сидя на скамье, и уже стало темнеть, когда он вышел с черного крыльца и, слегка пошатываясь, зашагал через могилки.

«Обойду кругом, проберусь конопляником и выйду позади мыльни к кузне, а там кустами уже недалече пройти к поскотине. Помоги мне, хранитель мой и богомолец, отче праведный Феопомпий, иже на столбе спасашеся». Неожиданно он наткнулся на бревна и колья, загородившие знакомую тропу.

— Кто тут столько леса наворотил? — проворчал он и хотел было пролезть через бревна, но из-за них показались сначала навозные вилы, а потом лохматая шапка и знакомое лицо Харьки Ипатова.

— Не ходи сюда, Феопомпий, заворачивай назад. — И вилы уставились в грудь дьячка.

— Ты почто это смрадные вилы тычешь в перси духовного сана? — воскликнул гневно Феопомпий.

— Теперь нам не до сана, и ты сюда не заглядывай! — ответил Харька. — Мы бунтуем.

У Феопомпия вдруг ноги подкосились и, как он потом говорил, «от таких злодейских слов внутри, во чреве, точно ставило [97] Ставило — гиря. оторвалось».

— Бунтуете?.. Как мог ты изречь словеса такие греховные? Это кто же это «мы»? Сколько вас?

— А все пеньковские бунтуем, да и другие деревни встают за нас, потому, говорят, бояре правду в болоте закопали. А ты, Феопомпий, как — с нами или за хозяйскую ручку потянешь?

Но ответа не последовало. Феопомпий повернулся и, подняв полы широких одежд своих, пустился бежать обратно к усадьбе. Меренков стоял на крыльце.

— Куда тебя бесы таскали так долго? — напал он на дьячка, схватил его за рукав и втащил в избу. Он дал ему отдышаться и внимательно выслушал спутанный рассказ о том, как нечистые силы помутили разум пеньковских мужиков, потому что мало ходили в храм божий. Теперь они бунтуют и все дороги заложили засеками из бревен.

— И другие деревни тоже подымаются, — закончил испуганным шепотом Феопомпий. — Что-то теперь будет? Не иначе как жди красного петуха.

Меренков, быстро шевеля пальцами, забегал по избе. Петр Исаич, теребя пятерней свою рыжую бороду, сидел на лавке и с дрожью в голосе говорил:

— Принесла меня нелегкая в ваше сельцо. В других местах крестьяне не прекословят и помещики покладистее — без всяких хлопот уступают крестьян.

— Надо ратных людей вызвать, — решил наконец Меренков. — Упустишь огонь — не потушишь! Надо бунт сразу в корне раздавить. Садись, отче, пиши грамоту воеводе в Серпухов. — Меренков достал из-за киота с иконами медную чернильницу, большое гусиное перо и бумажный свиток.

Феопомпий расправил на столе свиток, попробовал конец пера на ногте, обмакнул его в чернильницу, вытащил мертвую муху, стряхнул ее, вытер перо о длинные волосы, еще раз обмакнул и приготовился.

— Чего писать будем?

— Вот это все и напиши, что знаешь, про заваруху и проси выслать срочно рейтаров.

Феопомпий поерзал, покряхтел, подумал и наконец написал, старательно выводя титла [98] Титло — две-три буквы, заменявшие целое слово, например: и завитки.

«В град Серпухов.

Великому господину нашему и воеводе Ивану Афанасьевичу Очкасову.

Твои, государь, холопишки сельца Веселые Пеньки, из поместья алексинцев Ивана, Яна да Гаврилы Семеновых детей Челюсткиных, приказчичка Андроска Филиппов сын Меренков да приказчичка Петька Исаин сын Кисленской челом бьют.

Ведомо тебе будет, господине, что пеньковские крестьяне своим воровским умыслом по научению татей и разбойных людей, а не по нашему, сирот твоих, ведому, забунтовали, заложили на дорогах засеки, господские овины с хлебом разграбили, поставили заставы с ослопьем, сиречь дубинами, и прочими человекоубийственными доспехами, никого не пропущают.

И потому сидим мы, сироты твои, в усадьбе сельца Веселые Пеньки, как в татарском полону, ни ходу, ни выходу нам нет, и что будет с нами — не знаем.

А всему плутовству заводчики старые бунтовщики: плотник Харька, Ипатов сын, прозвище Братчин, да кузнец Касьянка, Акиндинов сын, прозвище Ковач, и другие ведомые плуты и воры.

А ты бы, господине воевода, нас, холопишек твоих, пожаловал — прислал какую ни на есть ратную силу злодеев изловить, на них оборон дать, чтобы иным, на то смотря, впредь так делать было неповадно.