Василий Ян - Том 4

«Вот, живут же люди на воле, — думал Касьян, — над ними и солнце, и буйный ветер, и синее небо, и никто ими не помыкает».

Внезапный треск, раскатистый выстрел ошеломили его. Перешибленная пулей сосновая ветка упала перед ним в клубе порохового дыма. Касьян оглянулся. Никого не видно, но из куста высунулось железное дуло ружья.

— Ложись на брюхо, а то пристрелю! — рявкнул из куста зычный голос.

«Бродяги-варнаки хотят обобрать», — подумал Касьян и спрятался за широкий ствол сосны.

Второй выстрел, с другой стороны, глухо прокатился по лесу, и пуля сбила кору над головой Касьяна.

«Помирать, что ли, пришло время?» — мелькнуло в голове Касьяна, и он опустился на землю, присматриваясь и выжидая, что будет дальше.

Несколько мгновений длилось молчание, только на далеких кряжах еще рокотали отголоски выстрелов.

Из кустов поднялись несколько человек с пищалями и натрусками [137] Натруски — деревянные трубочки, в которых были заготовлены отмеренные заряды пороха и свинца. у пояса. Их бородатые лица показались знакомыми. Один из них вышел вперед и медленными, осторожными шагами направился к Касьяну, целясь и держа палец на спуске курка.

— Ложись, говорю, — а то ухлопаю вминт! — говорил он, подходя еще ближе. — Эге, да у тебя хорошие сапоги! Скидавай-ка их!

У Касьяна были поношенные, но еще крепкие сапоги. Касьян бросился вперед, выхватывая из-за пояса топор, но сзади кто-то ударил его по голове. Он зашатался и упал в траву. Сперва он еще чувствовал наносимые ему удары, потом потерял сознание.

Касьян очнулся. Он находился где-то на высоте, равномерно раскачивался, голова свисала, руки были связаны и закручены за спиной. Босые ноги задевали мокрые от росы колючие кусты. С трудом он раскрыл один глаз, другой был чем-то залеплен. Голову ломила резкая боль.

Он увидел две задние лошадиные ноги с гнедой шерстью. Черные копыта двигались поочередно взад и вперед и ступали на сырую, полускрытую в траве тропинку. Касьян понял, что он лежит грудью на спине лошади, что она куда-то его везет, а его ноги, с которых стащили сапоги, задевают по пути кусты и ветви. Лошадь остановилась. Знакомый голос, сухой и скрипучий, спросил:

— Опять шатуна бог послал?

— Опять, ваша милость Никита Демидыч. Уже которого ловим. Если их не усторожить, так все работнички разбегутся. Ну и дюжий парень был, пищаль было из рук выбил, да наш Ярема отколошматил его по черепушке обухом, насилу связали. Пробирался, вишь, по увалу. На водку бы нам от вашего степенства за усердие.

— Молодцы, ребята. Раз такой он дюжий, приковать его к тачке в четвертой штольне. Оттуда все бегут, и работа там не спорится. И спустить его туда не мешкая, всыпав тридцать плетей. Учить таких шатунов надо.

Касьян был привязан к столбу посреди заводского двора. Руки подтянуты кверху. Тугая веревка окручивала кисти рук и колени. Голова повязана тряпицей.

Кат, толстый, откормленный, приосанясь, отходил в сторону, затем подбегал к столбу и с прискоком наносил удары кнутом, затем с одышкой медленно отступал.

Перед каждым ударом кнута все мускулы голой спины напрягались, но ни одного крика и стона не издавал упрямый шатун, захотевший сбежать с «царского завода».

— Ты у меня завоешь! — хрипел, отдуваясь, кат.

После каждого удара новая рваная полоса ложилась вдоль голой спины, и потоки крови сбегали на серые холщовые порты. После пятнадцатого удара кнут уже сделался мягким от крови, и кат взял второй, запасной кнут с жестким сухим сыромятным ремнем.

Тело наказываемого вдруг обвисло, и голова, обмотанная красной тряпицей, склонилась на сторону. Немец-лекарь в иноземном кафтане, сняв широкополую шляпу, подошел к столбу и приподнял закрывшееся веко.

— Погодить немножко, мэйн герр, господин начальник, — сказал немец, становясь перед палачом.

— Потом будешь погодить, — отвечал палач. — Мне приказано дать ему тридцать плетей, тогда и разговор будешь иметь.

— О нет, нет, мэйн герр, господин начальник. Это не наказивание, а убивание — И лекарь громко закричал: — Герр Антуфьев, на пару словечка! Вы желайть наказать человечка, котори помираль, совсем капут?

— Силантий, хватит на этот раз! — крикнул Антуфьев, глядевший на «учение ленивых» с крыльца своего дома.

Силантий снял шапку, вытер полой кафтана вспотевшее лицо и, подбоченясь, остановился, ожидая следующего.