Василий Ян - Том 4

Хозяин Антуфьев шел за ним и низко без конца кланялся.

— Спасибо тебе, Никита Демидович, на хлеб-соли. А этот старик тоже из твоих самопальщиков? — заинтересовался гость Тимофеем.

— Тоже из моих мастеров. Большой затейник. Хочет пищали по-новому заваривать. Пообещался, что ружья лопаться не будут.

— Таких-то мастеров нам теперь и нужно.

Стрелец подвел коня, и хозяин, спустившись, придерживал стремя.

— А ты сумеешь починить заморский пистолет? — спросил царский посыльщик. — Справятся ли с таким делом наши тульские мастера?

— Дай-ка сперва взгляну, какая пистоля, а тогда и скажу, — невозмутимо ответил Тимофей.

Посыльщик вытащил из передней седельной кобуры большой кремневый пистолет и протянул его Тимофейке.

— Видишь, замок не бьет. Эту пистолю с убитого шведа сняли.

Тимофей осмотрел пистолет, взвел кремневый курок.

— Пружина сломана, запал заржавел, рукоятка расшаталась, — бормотал Тимофей. — Оставь ее хозяину, мы ужо постараемся, будет как новенькая.

— Будьте уж покойны, — отвечал Антуфьев. — Мои молодцы будут работать и денно и нощно. Сам я с плетью буду ходить и запорю мастеровых, но уж обещанное исполню.

Антуфьев вместе с дворником отворил ворота и с низкими поклонами проводил знатного гостя.

Вся угодливая предупредительность Антуфьева перед царским посланником исчезла. Опять это был суровый хозяин, владелец кузнечного заведения, сжавший в своем костлявом кулаке всех своих служащих.

— Ты, старик, насчет работы пришел? — сказал он, повернувшись боком. — Я могу еще наймовать людей — по царскому приказу надо еще белого оружия наковать. Только, брат, человека неведомого, без отпуска брать для меня опасно. Значит, с тебя нужно кабальную получить. Сам знаешь, железо теперь в какой цене. Неравно пропадет — с кого взыщешь? С тебя, голого, что возьмешь? Потому и говорю, что для верности ты мне сейчас бумагу подпишешь и «целование господне ей-же-ей» [124] Обычная форма клятвы в то время. дашь. Кондрат, кликни-ка Афанасьича.

— Я здесь, Никита Демидыч!

Пожилой человек в потертом кафтане с предупредительной улыбкой мелкими шажками спешил на зов хозяина. На поясе у него болтались медная резная чернильница и пук очиненных гусиных перьев.

— Напиши-ка старику.

— Уже готова, Никита Демидович, только «имярек» надо вставить.

Антуфьев стоял, выжидая, а писец положил бумагу на перила крыльца и, ткнув в нее пальцем, сказал:

— Пиши здесь.

— Аленка, ты у дьячка Феопомпия училась, прочти-ка мне бумажку, — ответил Тимофей. — Без оглядки я тоже ничего писать не стану.

— Но ты порядился идти в рабочие к Никите Демидычу, так и пиши обязательство, — объяснял вкрадчиво писарь.

Аленка водила тонким пальчиком по бумаге.

— Деда, я хорошо часослов читаю, а здесь как-то мудрено написано. Вот это я уразумела: «Быть по сей записи и впредь за хозяином своим во рабочих крепку, жить, где мой господин Никита Демидыч укажет, с того участку никуда не сойти, жить на заводе вечно и никуды не сбежать…»

Тимофей замотал головой и снял шапку.

— Спасибо, Никита Демидыч, на добром приеме, только нынче дураки повыпахались, и на себя петлю одевать я не стану.

— Постой, говори не борзяся, — отвечал спокойно Антуфьев. — Разве я тебя неволю? Работай у меня и без записи, только тебе же хуже. У меня рука широкая, сердце отходчивое, а бог меня не оставил своей милостью: и завод мой растет, и изба брусяная полная чаша, а там еще пристрою. Все этой рукой сам наладил. — И Антуфьев протянул ладонь с длинными сухими пальцами. — В первую очередь мне заморский пистолет почини. Коли сможешь, я тебя не оставлю. В моей лавке можешь взять на рубль всякого товару: муки, крупы, масла постного. У меня и кони гладкие, хочу, чтобы деловцы были сытые.

Через несколько дней дед пошел на Посадскую площадь искать лавку Антуфьева. С ним увязались бабка Дарья и Аленка.

— Не твое кузнецкое дело муку или крупу получать, — ворчала Дарья. — У тебя нюх подгорелый. Тебе отсыплют муку, мышами подъеденную или с куколем. Сам же есть не станешь.

В пути они который раз толковали, куда мог деваться Наумка Кобель, «букой» припечатанный. С той ночи, как он остался на заводе колотить в доску, Наумка не догнал их, как обещал. Где же ему было теперь отыскать своих новых друзей, если он днем боится людям показаться.

Едва ли и сегодня они встретят его на Посадской площади. Отметина на щеке может привлечь взгляд земского ярыжки или других целовальников. Станет ли Наумка себя подводить опять под наручни, колодки и кнут?