Т. Гедберг - Варрава

Согласно обычаю римлян того времени, покойника понесли к месту погребения на носилках и с непокрытой головой. Ночь была бурная и ненастная, дождь лил как из ведра, и скоро те немногие, провожавшие бренные останки Британника до костра, не могли не заметить при свете своих фонарей тех пятен, которые смытые дождем от покрывавшего их мела, чернели на бледном лице юноши, и, заметив их, они молча указывали на них друг другу…

После некоторых, наскоро исполненных, обрядов, тело было положено на невысокий костер. При этом присутствовали друзья покойного — Юлий Депс, Тит, Флавий, Климент и Пуденс. Нерон не счел нужным похороны брата почтить своим присутствием. Отвернув лицо, Пуденс поднес факел к костру. Но дрова от дождя были мокрые, и долго костер не разгорался. Тогда его полили смолой и маслом, и постепенно яркое пламя охватило костер. Когда дрова вместе с трупом сгорели дотла, пепел был собран и, по обычаю, залит вином; и эта небольшая горсть белой золы в серебряной урне, вместе с грустным воспоминанием, сохранившимся в тех многих сердцах, которые любили его, представляла все, что осталось на земле от предательски отравленного сына римского императора.

Но когда отдавшие последний долг праху Британника удалились с места сожжения трупа, из окрестных рощ, осторожно оглядываясь, вышли люди, которые, подойдя к тому месту, где только что пылал костер, преклонили набожно колени и, сотворив горячую молитву, вполголоса пропели заупокойный стих. В числе этих людей был и тот, чья рука с благословением коснулась головы юноши и чье пророческое слово предсказало ему ожидавшую его судьбу.

Как для Помпонии Гредины и ее мужа, так и для Тита, Пуденса и Клавдии, Епиктета и, может быть, для двух-трех преданных рабов, после смерти Британника в мире стало одной чистой и доброй душой меньше. Но где имеются те слова, которые могли бы изобразить ту безрассветную тьму, тот мертвящий холод и ту пустоту, которые внесла в сердце одинокой и забытой Октавии смерть горячо любимого брата — ее единственного друга на земле; и если б не утешения Помпонии и рабы-христианки Трифэны, то вряд ли бедная женщина нашла бы в себе настолько нравственных сил, чтобы пережить такое страшное горе.

Но Помпония не покидала императрицы, непрестанно стараясь вдохнуть в нее ту бодрость, какую дать человеку может лишь твердая вера во всеобъемлющую любовь Незримого. Так, получив вскоре после Британника письмо из Ефеса, в котором писавший к ней друг передавал ей слова проповедывавшего в то время в Ефесе апостола Павла, Помпония поспешила с этим письмом к Октавии. Действие этого письма на удрученную тяжелой скорбью императрицу, было благотворно и в особенности отрадными показались ей следующие, глубоко запавшие в ее измученную душу утешительные слова апостола: «Сеется в тлении; восстает в нетлении, сеется в уничтожении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе, сеется тело душевное, восстает тело духовное».

Пораженные трагизмом внезапной и быстрой кончины юного Британника во время пира от руки и на глазах непримиримого врага, очень многие искренно жалели юношу, так преждевременно угасшего на заре жизни; но было мало таких, которые были бы в состоянии среди того языческого мира понять ту великую истину, что в жалости нуждался не тот юноша, который расстался с этой жизнью, а тот, кем так безжалостно была пресечена эта молодая жизнь — его убийца.

В продолжение первых двух-трех дней Нерон, казалось, был отчасти как будто бы встревожен тем, что было им совершено; или, по крайней мере, он боялся, как бы тень убитого им Британника, преследуя его, не лишила его спокойствия. Вот отчего он очень старательно избегал смотреть на Октавию и каждый раз при случайной встрече с нею спешил отвернуться; видимо трусил оставаться в комнате один, вздрагивал и начинал трепетать при малейшем неожиданном шорохе. Но не в этом его страхе должна была сказаться карающая для него рука Всевышнего Правосудия. Приговор над ним уже был произнесен; но казнь была отсрочена. Страшнейшее же возмездие за совершенное однажды злодеяние заключалось в предоставленной ему возможности беспрепятственно совершать одно за другим целый ряд злых преступных дел, справедливо заслуживших ему перед беспристрастным судом истории название «омерзения и позора рода человеческого».

Впрочем, такому быстрому развитию ожесточения в юноше, как и его закоснелости в пороках в значительной мере способствовали и малодушное потворство, и низкая лесть ближайших советников его и руководителей.