Т. Гедберг - Варрава

— Я залаю собакой, если будет что, — сказал Онезим, — во-первых, я мастер лаять, а во-вторых, уверен, что этим всполошу среди ночной тишины соседних собак, и как только они залают, я выскочу, словно встревоженный этим лаем.

Гордый сознанием, что ему доверили оберегать жизнь потомка цезаря, Онезим поспешил надеть на себя черный плащ и, укутавшись в него, спрятался в темный уголок, где примостился под прикрытием щита статуи одной Амазонки. Скоро во всем дворце настала мертвая тишина, среди которой отчетливо слышались лишь мерные шаги часовых, ходивших взад и вперед по длинному коридору перед входом в спальню цезаря.

Но вот спустя часа два после полуночи, Онезим вдруг услыхал чьи-то осторожно приближающиеся шаги. Затаив дыхание, он насторожился и начал прислушиваться, в то же время осторожно выглядывая из-за угла. С фонарем, наполовину скрытым под длинным плащем, незнакомец, крадучись, приближался к спальне Британника, подойдя к двери которой осторожно поставил фонарь на пол и, вынув кинжал из-за пояса, уже взялся было за ручку двери, но вдруг в испуге отскочил, услыхав поблизости короткий пронзительный лай. Заметив это, Онезим вторично залаял, и на этот раз ему ответил пронзительный лай собачонки одной из вольноотпущенниц. Тут Онезим уже смело выскочил из своей засады и громко спросил: «Кто там ходит?» В эту минуту дверь из спальни Британника отворилась, и на пороге показался Тит с оружием в руке. Убийца испугался; бросил свой фонарь и убежал. Онезим не преследовал несчастного раба, а поспешил удалиться к себе, убежденный, что на эту ночь жизни Британника не грозит более никакой опасности.

Незаметно подошел и первый день нового года, всегда справлявшийся в Риме как один из больших годовых праздников. Каждый по возможности старался провести этот день в радости и весельи, строго избегая в разговоре всяких слов, имевших то или другое дурное предзнаменование. Ссоры и тяжбы на этот день прекращались; умолкала и клевета. Всюду горели потешные огни, поддерживавшиеся тем или другим ароматическим деревом и листьями душистого шафрана. Народ в праздничной белой одежде длинной процессией шел в Капитолий. В этот день ликторы снабжались новыми пучками, связанными красным ремнем — fasces; магистраты надевали новые красные тоги, а в день этого нового года впервые заняли свои курульные кресла из слоновой кости. Юпитеру в этот день приносились в жертву клитумские белоснежные волы, убранные венками и гирляндами цветов. Друзья обменивались подарками, сопровождая их добрыми пожеланиями: Так и Британник, который к этому дню успел совсем оправиться, был поздравлен с наступлением нового года различными подарками от Октавии, Тита, Пуденса, Агриппины, которая подарила ему роскошный двухрожковый канделябр, массивного серебра, замечательной художественной работы, и даже от Эпиктета, принесшего ему обычный в этот день дар — strenae, состоящий из позолоченных фиников и некоторого количества меда в сотах.

Но никогда еще не переживала Октавия, а также и Британник дней более томительных и тревожных, чем те, которые последовали за неудавшимися двумя покушениями Нерона на жизнь юноши. Как Октавия, так и сам Британник, оба глубоко были уверены в том, что император на этом не остановится, а непременно сделает, если не сегодня, то завтра новую попытку лишить его жизни, и юноше каждый раз, как он принимался за ту или другую трапезу, или ложился спать, против его воли приходила в голову мысль об отравлении и убийстве. Однако, несмотря на весь ужас своего положения, — ужас, не вызвать которого не могло в юноше сознание, что над его головой ежечасно висит меч на самом тонком волоске, — Британник оставался бодр и спокоен духом. Впечатление, вынесенное им из собрания христиан, было все еще очень живо в его памяти. Он не мог забыть того блаженного состояния безмятежного спокойствия, какое его душу охватило после всего того, что он слышал и видел среди христианских богомольцев, и хотя в нем пока не было еще той сознательной покорности перед волею Того, Кто есть высшее выражение милосердия, любви и всепрощения, — той покорности, в которой верующий находит свою лучшую нравственную бодрость, — тем не менее такое воспоминание — это еще слабо им сознаваемое пробуждение к вере истинного Бога — был тот единственный источник, который порождал в нем и душевное спокойствие, и жажду скорее познать в большой полноте истины христианского учения.