Т. Гедберг - Варрава

— Тот, Кого распяли священники с твоей помощью, не отвечает на зов неправедных. К предателям у Него нет жалости.

— Не говори так, Петр, — остановил его Иоанн. — Что ты можешь знать о Божественном промысле? Мне кажется, наш милосердный Учитель утешил бы эту скорбящую душу…

— Петр охотно прощает только свои собственные грехи, — вступил в разговор Варавва.

— Ты никого не любишь, — устало сказала Юдифь, глядя на Петра. — Но без любви нет жизни! Поэтому я умерла!

Юдифь пошатнулась, но Мария была рядом — она поддержала ее.

— Как мне тяжко, — пожаловалась Юдифь подруге, обвисая в ее объятиях. — Мы вместе с тобой были в саду Царя, но не нашли Его… Иуды тоже нет…

— Он придет к закату, — успокаивала ее Мария. — А солнце еще высоко.

— Не может быть, — не соглашалась Юдифь. — Уже ночь — мрак окружает меня…

Все удивленно переглянулись, горячее солнце падало прямо на Юдифь, ярким пламенем зажигая ее рыжие волосы.

— Не бойся, Юдифь, я с тобой! — Варавва бросился к любимой.

Девушка протянула ему вялую руку.

— Ты — Варавва, — сказала она слабеющим голосом. — Ты когда-то любил меня… Скажи, ты доволен смертью Каиафы?

— Ты ошибаешься, Юдифь, Каиафа жив, он только ранен, — поспешил сообщить Варавва то, о чем узнал, когда ходил в Искариоту.

Этим известием он хотел успокоить Юдифь. Но она разъярилась.

— Каиафа не умер? — закричала она. — Предатель, обольститель, лжец будет жить! О Всемогущий Бог, воздай по мере грехов Твоему неправедному служителю! Прошу Тебя, Иегова, — исступленно взывала она, — ниспошли Свое мщение на хитрого священника, а не на слепого исполнителя его коварного замысла, не на Иуду! Проклятие Каиафе! Проклятие мертвого Иуды и умирающей Юдифи! Вечное проклятие всех несчастных, кого ложь завела в ад!

Безумная девушка, только что походившая на страстную пророчицу, вдруг затихла. Красноречие ее иссякло. Затаив дыхание, она не сводила глаз с Масличной горы. Взор ее прояснился, засиял восторгом.

— Смотрите! — закричала она торжествующе. — Царь! Я вижу Его!

Молитвенно подняв руки к небу, она шагнула вперед, но пошатнулась и упала на пыльную дорогу.

Все бросились к ней. Вся в слезах, Мария наклонилась над подругой, но та была бездыханна.

Вдруг послышался стук лошадиных копыт.

— Что случилось? — спросил всадник и, не дожидаясь ответа, спешился.

Разыскивая беглянку-дочь, старый Искариот наконец настиг ее. Все расступились.

С криком «Юдифь!» старик упал на колени и стал заглядывать в лицо дочери. Как трогательна была ее застывшая красота!

Вдруг несчастный отец поднял голову и взглянул на окружающих.

— Уходите! Прочь с моих глаз, галилеяне, — взорвался он гневом. — Я не позволю вам торжествовать над моим горем! Где ваш Пророк, совершающий чудеса, воскрешающий мертвых? Пусть Он оживит мою чудную дочь, моего восторженного сына! Он не может возвратить мне детей! Все вы лжецы! Будьте вы прокляты!

Простив несправедливые слова, ученики и Мария печально удалились. Что могли они сказать потрясенному горем отцу? Они не обладали могуществом своего Великого Учителя, Который Один имеет власть возвращать к жизни.

Возле безутешного Искариота остался только Варавва.

Почти неделя прошла с тех пор, как весть о чудесном воскресении Распятого Назарянина потрясла Иерусалим. Несмотря на болезнь, первосвященник Каиафа настоял перед Пилатом, чтобы Галбус и Максимус были отправлены подальше отсюда — в Рим. Подозреваемый в симпатиях к учению Назорея Петроний тоже был отослан на родину. Но все трое по чьей-то протекции получили хорошие назначения в римских легионах.

Исчезновение тела Пророка священники объяснили тем, что оно украдено. Члены синедриона авторитетно заявляли, что они уже напали на след преступников. Кроме того, внимание народа было отвлечено неожиданной смертью Юдифи Искариот. Давно город не видел таких пышных похорон. Нескончаемая вереница юных дев Иерусалима провожала тело первой красавицы Иудеи к семейному склепу, где уже покоился ее злосчастный брат.

Глядя на белые лилии и покрывала — символ девственной чистоты умершей, многие качали головами и шепотом передавали скандальный слух о сомнительной нравственности Юдифи, но громко произносить не решались: в старческих руках ростовщика Искариота громадная сила; участь не одной иерусалимской семьи зависела от его расположения, и боязнь оказаться нищим укорачивала языки.