Валентин Пикуль - Моонзунд

Но когда человеку 304 года, он становится уникален, как археологическая древность, и это «сокровище» решили спасать.

Спасать Николая – значит, спасать монархию, старый режим. На спасении особенно настаивал Родзянко. Совет рабочих депутатов следил за Родзянкой: «Как бы этот мордатый в Псков не уехал!»

Думцы сообща решили: к царю ехать Гучкову и Шульгину.

– Александр Иваныч, и вы, любезный Василий Витальевич…

Те поднялись, готовые. Вопрос в паровозе. Где взять паровоз?

– Украдите, – мудрейше посоветовал находчивый Родзянко.

Воровать паровоз, чтобы мучиться потом в угольном тендере, не пришлось. Для «борцов за свободу» уступили вагон со спальнями. Тронулись! Шульгин, как монархист, особенно был взволнован:

– Я небритый, в пиджаке, галстук смялся. Ах, какая ужасная задача перед нами: спасать монархию России через отречение монарха!

Ярко освещенный поезд царя и темный Псков – все казалось призрачно и неестественно, когда они прыгали через рельсы. Гостиная царского вагона была обита изнутри зеленым шелком. Император вышел к ним в той же черкеске. Жестом пригласил сесть. Гучков заговорил. При этом он закрылся ладонью от света. Но у многих создалось впечатление, что он стыдится смотреть на царя. Он говорил о революции… «Нас раздавил Петроград, а не Россия!» Слова Гучкова горохом отскакивали от зеленых стенок. Император встал.

– Сначала, – ответил он спокойно, – я думал отречься от престола в пользу моего сына Алексиса. Но теперь я переменил решение в пользу брата Михаила. Надеюсь, вы поймете чувства отца?

Гучков подал Николаю набросок акта отречения.

– Наш брульон, – сказал он.

Николай вышел. Министр двора граф Фредерике спросил:

– Правда, что мой дом в столице подожжен бунтовщиками?

– Да, граф. Он горит уже какой день…

– Ссссволочи! – просвистел министр и замкнулся в себе Возвратился в гостиную вагона Николай-последний:

– Вот текст…

Отречение было уже переписано на штабной машинке:

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание…»

Далее он отрекался. Часы показывали близкую полночь. Отрекшегося (!) императора Гучков и Шульгин стали упрашивать, чтобы он начертал указ в правительствующий сенат:

– О назначении председателя Совета Министров.

За чем дело стало? Бывший император охотно согласился.

– Кого вам надо в презусы? – спросил, присаживаясь к столу.

– Князя Львова.

– Львова так Львова, – согласился Николай: ему-то что? Написал указ. Шульгин откровенно поделился с царем:

– У нас в Думе сейчас – ад кромешный. Скоро нам, благонамеренным, предстоит принять решительный бой с левыми элементами…

На лице бывшего императора было написано злорадное: «Я уж с ними достаточно повозился, теперь возитесь вы, господа…» Акты государственной важности всегда подписываются чернилами. Николай же подписал акт отречения не чернилами, а – карандашом, будто это был список грязного белья, сдаваемого в стирку.

Вернулись в Петроград рано утром. Оказывается, шила в мешке не утаишь, и лидеров Думы на вокзале встречали. Всем было интересно, какого кота они привезли в темном мешке. Гучкова сразу же отодрали от Шульгина и увели под локотки – для речеговорения.

Шульгина тоже поволокли от перрона:

– Войска уже построены. Скажите им… скажите!

Помещение билетных касс Варшавского вокзала стало первый аудиторией, где русский народ услышал об отречении Николая. Войска стояли в каре «покоем», а не заполненное ими пространство забила жарко дышащая толпа. Стоя внутри каре, Шульгин вырыдывал из себя:

– …Он, отрекаясь, подал нам всем пример… богатые и бедные, единяйтесь… спасать Россию… о ней думать… война… раздавит нас… один путь – вместе… сплотимся все… вокруг нового царя… царя Михаила… урра-а!

Его выхватили из каре штыков, потащили к телефону:

– Милюков! Милюков просит вас… срочно.

В телефонной трубке перекатывался профессорский басок:

– Все изменилось. Не объявляйте отречения.

– Я уже объявил. Я сказал… всем, всем, всем!

– Кому, черт побери?

– На вокзале. Войска… народ. Я им – про Михаила!

– Ляпнули… как в лужу, – отвечал Милюков. – Пока вы ездили в Псков, здесь закипела буря. Восстановление монархии почтут за оскорбление… Нас раздерут на сто кусков. Нас четвертуют. Не царь нужен сейчас, а Учредительное собрание… Вот несчастье!