Валентин Пикуль - Баязет

На дворе, кольцом извиваясь вокруг бассейна, стояла длинная шеренга людей.

— Вы чего тут собрались? — спросил он.

— Очередь, ваше благородие.

— За чем очередь?

— На фильтр…

— Куда-а? — не понял Андрей.

— Да вот, — объяснили ему, — живодеры наши, говорят, по кружке чистой воды давать станут!

— Кто последний? — спросил Карабанов.

— Идите уж… мы пропустим.

— Нет, — ответил Андрей, — я выстою вместе с вами! ..

Они стояли возле стеньг.

— Мне пришла мысль тогда, — сказал Некрасов, — заменить синус мнимым его выражением. Вот так… Тогда можно представить себе, что подынтегральная величина происходит от интегрирования известной функции бэ, дающей вот такой результат…

— Я вас понял, — ответил Клюгенау и отобрал из пальцев штабс-капитана кусок розовой штукатурки. — Тогда: минус бэ-икс, деленное на икс, между пределами от плюс а до минус бэ… Здесь я впишу так. Дифференцируя, мы получим…

Ватнин крикнул им с крыши:

— Вы что, не слышите? Подобьют вас, умников, турки…

К ним подошел Сивицкий:

— Нет ли у вас, господа, закурить?

— Нету, Александр Борисович. Спросите у казаков.

— И у них нету. Вот беда…

— Может, у нашего хана?

— Нет уж. Благодарю покорно. Лучше портянку изрублю к табак и выкурю…

К врачу, шатаясь, словно тень, приблизился солдат.

— Э! — сказал он, показывая ему белый язык.

— Большая лопата. Иди, братец.

Но солдат не уходил.

— Э! Э! — говорил он.

— Так чего тебе надо?

— Э! ..

— Ну, ладно. Так и быть. Скажи, что я велел. Три ложки воды пусть даст госпожа Хвощинская.

Солдат ушел.

— Вот и все время так… Эй, эй! — окликнул врач одного солдата. — У тебя курить не найдется?

— Откуда? — спросил солдат.

— Да, тяжело…

Отец Герасим, босой, в рваной солдатской рубахе, пробежал мимо, неся в руке кусок яркого мяса.

— Где раздобыли, отец? — спросил Некрасов.

— Лошади, — ответил священник, воровато оглядываясь. — Лошади падать стали.

— Какой же сегодня день?

— Семнадцатый, господа. Семнадцатый…

Помолчали. Каждый думал о своем.

— Штоквиц говорит, будто котенок у него сбежал.

Некрасов понимающе улыбнулся:

— Дальше комендантского желудка бежать ему некуда!

— Я тоже так думаю, — согласился Клюгснау.

— Где же достать покурить? — спросил Сивицкий.

— Дениски нет — он бы достал.

— Дениска теперь далеко…

Опять замолчали. Говорить было трудно. Языки от жажды едва ворочались во рту.

— Ну, ладно. Надо идти, — сказал Сивицкий и пошел.

— Хороший он человек, — призадумался Некрасов»

К ним подошла цыганка, оборванная и страшная, но еще молодая. Худые ноги ее осторожно ступали по раскаленным камням

— Сыночку моему… — сказала она и сложила pvny .лодочкой

— Чего же тебе дать? — спросил Клюгенау.

— Дай, — ответила цыганка.

— У меня ничего нет.

— У тебя нет, добрый сердар… Где же тогда мне взять?

— Сходи на конюшню. Может, получишь мяса, С плачем она скоро вернулась обратно:

— Не дали мне… Ты — дай!

— Почему же именно я? — спросил Клюгенау.

— А я вижу… по глазам вижу: тебе ничего не нужно! Ты дашь… сыночку моему!

От цыганки едва избавились, и Клюгенау загрустил: ему было жалко эту мать и женщину.

— Нехорошо получилось, — сказал он.

Потресов вышел из-под арки, мигая покрасневшими глазами.

— Что с вами, майор?

Артиллерист, скривив лицо, всхлипнул:

— Вы знаете, так жалко, так жалко… Бедные лошади!

— А много пало?

— Вчера Таганрог, этакий был забияка. Потом верховая кобыла Фатеж и две пристяжных — Минск и Тихвин… Вошел я к ним, бедным, а они лежат и… И головы свои друг на друга положили, будто люди. Как их жаль, господа! Ведь они еще жеребятами ко мне в батарею пришли. Смешные такие, миляги были…

— Шестнадцать дней без воды — предел для лошади, — заметил Клюгенау. — Не знал, теперь буду знать… Неповинные в этом споре людских страстей, они заслуживают памятника! ..

Клюгенау отворил ворота конюшни. Лошади сразу повернули в сторону вошедшего человека головы и заржали. Но, словно поняв, что воды не принесли, они снова опустили головы, и прапорщик впервые услышал, как стонут животные — они стонали почти как люди…

— Вот и всегда так, — объяснил ездовой солдат, — сердце изныло, на них-то глядючи, ваше благородье!

Клюгенау двинулся вдоль коновязи, и лошади тянули его зубами за рукава, словно требуя чего-то.

— Осторожнее, ваше благородие, — подсказал ездовой. — И закусать могут… Они — ведро покажи им — так зубами его рвут. Всю посуду перепортили. А то кидаться начнут одна на другую. Видите, все уши себе обгрызли. Плохо им, страдалицам нашим…