Валентин Пикуль - Баязет

— Лежи, а то зарежу к чертовой метери… Это очень хорошо, что вы пришли, — бросил он в сторону Аглаи и тут же приказал ей: — Tupfen! Aber zum Tupfen! ..

Оперируемый жалобно скулит, глядя на женщину умоляющими глазами. Когда его снимают со стола, Сивицкий говорит:

— Сегодня пришли четыре молодчика с многоглавым вередом.

Это и понятно: кругом грязь. И, кажется, некоторые из героев уже обзавелись блондиками, а вши в таких условиях грозят быть не совсем-то приятными сожительницами.

— Умерших сегодня много? — спросила женщина.

— Не в них дело, — сердито ответил капитан. — Я скажу вам так, любезная: если смотреть на нашу работу без хвастовства и бабьего умиления, то мы, поверьте, лечим не так уж и плохо.

Однако взгляните, как виснут над лагерем смрадные испарения! ..

Пацевич попросил женщину подойти к нему. Полковник лежал в отгороженном от солдат простынями закуте, резиновый надувной матрац под его грузным телом тихонько посвистывал, выпуская воздух.

— Господи, — сказал Адам Платонович, — мне, старику, не вынести этого… Вы посмотрите на мух — какие они счастливые, что могут улететь из этого ада!

Лицо полковника сжалось в серых морщинах, и мутные старческие слезы брызнули из глаз, стекая по вискам.

— Чем же я могу помочь вам? — сказала она.

— Да ведь был же я… был! — вдруг выхрипел полковник. — Был ведь я, помню, молодым и здоровым… Не случись в судьбе моей этого проклятого Баязета, я сейчас уже получил бы губернаторство в Оренбурге! Я понимаю — уже не спастись, все кончено… Мне осталось одно — завидовать каждой поганой мухе, любой мокрице, что ползает в солдатском нужнике. Ведь я-то умру, а она будет жить. И я завидую даже мокрице, потому что она останется, и ей в этой погани так же будет хорошо, как мне бы на месте губернатора…

Женщина внутренне как-то содрогнулась от этих страшных, почти нечеловеческих признаний.

— Как вы можете так говорить? — сказала она с упреком.

— Я сейчас могу все говорить. И все могу требовать… Потому что я

— умираю, и вы не смеете мне отказать… Пусть меня презирают, но я хочу… пить!

— Хорошо, — согласилась Аглая, — я передам…

Сивицкий уже помогал втаскивать на стол очередного тяжелораненого.

— Я не водокачка, — грубо ответил он на просьбу Пацевича. — И если бы у меня и была вода, то я нашел бы ей применение лучшее, нежели влить ее в утробу полковника. Можете так и передать ему… Давайте праватц! — скомандовал он Ненюкову, и в руке его блеснула длинная игла.

Ночью, как всегда, охотники ушли за водой. Вернулись они на этот раз довольные, неся большую добычу. Карабанову тут же, в потемках галереи, кто-то щедро налил из кувшина полную чепурку прохладной воды.

— Пейте, — сказал охотник, — мы сегодня щедрые.

Андрей жадно выцедил воду сквозь стиснутые зубы и вдруг отплюнулся.

— Ты что мне дал? — спросил он. — Несет чем-то… гадостью какой-то. Кувшин у тебя, братец, грязный! ..

Так на гарнизон осажденный цитадели надвинулось еще одно страшное бедствие: Фаик-паша велел забросать реку трупами людей и лошадей, и вода уже начала разить тем убийственным трупным запахом, который был отравлен водух. Зараженную воду, конечно, пили — это ведь все-таки была вода, и Сивицкий в этом случае не мог ничего поделать.

— Начнется мор, — доложил он Штоквицу. — Но запретить людям пить совсем — это ведь невозможно. И никакие квасцы и никакая кислота здесь уже не помогут. Турки, видите, господин комендант, сегодня даже не обстреливали охотников! Они рассчитали правильно…

— Ладно, — хмуро отозвался Штоквиц, — пусть пьют. Ктонибудь из нас да выживает — не все же подохнем! А крепость стоит сейчас нерушимо, как никогда…

Среди ночи, когда усталость свалила людей в тяжком сне, юнкер Евдокимов поднял цитадель истошным криком.

— Ура! — кричал он, бегая по казематам и тормоша спящих офицеров.

— Ура… мы спасены! Вставайте, товарищи мои, мы спасены ! ..

— Зовите Сивицкого, — приказал Штоквиц. — Пусть он заберет его к себе. Один уже свихнулся…

— Да нет же! Вы только послушайте меня… Мы — спасены!

— Разве подходит Тер-Гукасов? — спросил Клюгенау.

— Нет, — воскликнул юноша. — Персы…

В глубине двора действительно стояли три перса, только что поднятые на фас крепости канонирами Потресова. Один из них был глубокий старик в чалме суннита, другие два помоложе. Поклонившись офицерам, персы объяснили, что макинский шах, помня о славе русской, прислал их сюда, — шаху известно о многодневной жажде, которой страдают русские барсы. Они опытные устроители колодцев и, не тратя времени, сегодня же начнут добывать воду.