Валентин Пикуль - Баязет

— Что за черт! Какие кресты? И почему именно Исмаил-хан раздает их по тарнизону?

Юнкер аккуратно положил свою награду на стол перед комендантом.

— Ну как же вы не понимаете, — ответил on. — Нахичеванский хан дорвался до власти, и теперь…

— Что-о? — разинул рот Штоквиц. — До какой это власти? Чго вы хохочете, Клюгенау?

Прапорщик не скрывал своего смеха:

— Не обязан же я плакать, господин комедант. если нахожусь в балагане. Правда, за вход в этот балаган некоторые расплачиваются своей кровью. Однако смешное всегда остается смешным., .

Ватнин брякнул об пол шашкой, ладонью снизу вверх взъерошил бороду.

— Охо-хо! — вздохнул он, — Противу звания не попрешь: он, как мы ни крутись, а все же подполковник…

И капитан Штоквиц, как следует подумав, сказал:

— Господа, мы здесь люди все свои, я буду говорить откровенно!

Надо что-то изобрести такое, чтобы освободить гарнизон от полководческого гения Исмаил-хана.

— Но печати-то уже в его руках, — хмыкнул Карабанов.

— Печать — не честь. Ее можно дать хану подержать, а потом отобрать, — ответил Штоквиц, и тут ему доложили, что Сивицкий закончил оперировать Пацевича., , Сивицкий велел Китаевскому снять с оперированных очагов турникеты и проследить, когда у полковника начнется рвота. Глядя на бледное лицо Пацевича с прилипшими ко лбу прядями волос, капитан задумчиво вытирал окровавленные руки сухим полотенцем — воды не было. Обтерев потом ладони спиртом, он вдруг сказал:

— Странно!

Китаевский разжимал винты полевых турникетов, освобождая кровообращение:

— Простите, капитан, о чем вы сказали?

Сивицкий, отбросив полотенце, шагнул к столу, на котором лежал истомленный и неподвижный под влиянием хлороформа Пацевич.

— Раздробление ключицы «жеребьем» кустарного изготовления, — сказал врач, — это мне понятно. Но второе ранение выглядит странно. У вас, Василий Леонтьевич, нет такого подозрения.

что полковник получил пулю изнутри? ..

— Изнутри… Простите, не понимаю вас.

— Выстрел был произведен из крепости, — заключил Сивицкий. — Где та пуля, которую вы извлекли?

— Посмотрите в тазу, если угодно…

Сивицкий прошел в резекционную, нагнулся над тазом. Среди окровавленных комков ваты, ржавых кусков дробленого железа и расплющенных пуль, извлеченных из костей, вдруг сверкнуло что-то отточенной гранью.

— Так и есть, — сказал Сивицкий. — Мельхиоровая пуля.

Калибр тот же. Ай-яй, барон!

Пацевич медленно приходил в себя.

— Накаркали, — сделал он первый выговор. — Очень уж вам всем хотелось, чтобы я попал в госпиталь. Вот теперь и возитесь…

Скажите хоть — что со мною?

— Сущая ерунда, — успокоил его Сивицкий. — Ключица будет побаливать, а в остальном…

— Пить, — потребовал Пацевич. — Дайте воды!

Сивицкий переглянулся с Китаевским.

— Две ложки, — — велел врач. — Дайте…

Вечером офицеры уговорили Хвощинскую предать земле тело ее покойного супруга. Никиту Семеновича в гроб не клали, завернув ею поплотнее в солдатскую шинель, поверх которой просмоленными нитками пришили знаки отличий. Пока на дне глубокого подземелья выкапывалась в стене могила, наподобие склепа, гарнизону было разрешено проститься с любимым начальником.

Аглая стояла в изголовье покойного, рядом с безмолвными офицерами; знамена были склонены до самой земли. Барабаны время от времени ударяли мерную дробь, вызывая у людей тревог} и трепет. В торжественном порядке проходили мимо, еще издалека снимая фуражки и часто крестясь, рядовые защитники Баязета.

Одни из них целовали полковника в сложенные на груди руки, другие терли кулаками слезу.

Хвощинский лежал на доске, вытянувшись и раскинув носки стареньких сапог, словно продолжал находиться в проходном строю.

Кончалась для него трудная жизнь русского воина, отгремели давнишние битвы, уже не болят старые раны, и боевые знамена никогда уже не прошумят над его сединами.

Отец Герасим сказал над ним последнее надгробное слово, закончив его цитатой из тринадцатой главы Матфея.

— Нигде, — возвысил голос священник, намекая на недавние события,

— нигде нет пророку меньше чести, как в Отечестве своем и в доме своем! …

Снова грянули барабаны. Прозвучал салют из ружей. Апая тихо вскрикнула, и кто-то сжал ей локоть. Офицеры, обнажив лезвия шашек, взяли на караул. Тело полковника Хвошинского осторожно задвинули в нишу, заложили могилу кирпичом и замазали глиной.

Когда же поднялись наверх, то увидели, что н! д Баязетом снова разгорается зарево пожаров…