Валентин Пикуль - Баязет

Однако ночь давала передышку от стрельбы, и эту передышку нельзя было дарить лишь отдохновению от горячего дня. Было необходимо ломать камень, чтобы превратить окна в боевые амбразуры, перетащить в более безопасные места обозные и артиллерийские фуры.

Наконец, прапорщик Клюгенау, который руководил работами, должен был еще и доказать пьяненькому Пацевичу, что все, что делается сейчас в гарнизоне, все делается так, как написано об этом в «зелененькой книжечке генерала Безака».

— Поверьте, господин полковник, — убеждал его инженер, — все совершается людьми разумно.

— А мне совсем не нужно, чтобы они… совершали! Я не могу командовать, если нету порядка.

— В том-то и дело, господин полковник, что сейчас никто не нуждается в командах.

— Да что вы мне здесь цицероните, прапор? — снова кинулся на барона Пацевич. — Какой же вы к черту немец, если не желаете иметь порядка?

— Что ж, — отозвался фон Клюгенау, — не буду спорить. Из меня немец, прямо скажем, паршивый получился. Но русский-то офицер я не последний и потому смолоду привык доверяться смекалке и мужеству русского солдата!

— Да они умнее тебя, — показал Пацевич на солдат.

Клюгенау вежливо поклонился, благо поклон спину не ломит.

— Опять-таки не смею оспаривать, — сказал он. — У нас в России так издавна повелось, что подчиненные всегда умнее своих начальников.

На этом разговор закончился, и Пацевич побрел в каморку Исмаил-хана Нахичеванского. «Пьют, негодяи», — подумал Клюгенау, но делать из этого выводы ему было некогда. Майор Потресов позвал его на свой двор, чтобы обсудить подъем барбета.

— Скосить его надо, — посоветовал Клюгенау. — Тогда орудие сможет бить через «банк», и утром Фаик-паша будет приятно удивлен вашей находчивостью.

Потресов сдвинул на затылок фуражку, почесал потный лоб.

— Знать бы мне, в каком только коровнике он прячется. И, поверьте, мой Кирюха Постный прихлопнул бы его там вместе с гаремом! ..

Клюгенау устало опустился на землю, растер колени:

— Ноют, проклятые… Майор! Вы случайно не видели — там валяется «единорог» времен царствования Екатерины Великия?

— Видел, — ответил Потресов. — Станок уже сгнил. Сплошная труха. К тому же и раковины!

— Это чепуха. Лафет можно сделать. Я мыслю так, Николай Сергеевич, что, коли нужда подопрет, этот «единорог» неплохо было бы пустить в дело!

— Боюсь, разорвет. Пороха нынче иные. Сильные.

— А наверное, — размечтался Клюгенау, — у этого «единорога»

была славная молодость. Кто его притащил сюда?

— Кажется, князь Чавчавадзе! Он тоже писал стихи…

Прапорщик долго не отзывался. Лица его в темноте было не видно, и вдруг он сказал:

— Странно! Она совсем не относится ко мне серьезно. В ее глазах я всегда был чудаком, и не больше. А вот Карабанов — тот иной. Забавный человек, и …в нем это мудрено, Что он умничает глупо, А дурачится — умно!

Хотя многие в гарнизоне этого не понимают. Даже она…

— Вы это к чему? — удивился майор.

— Это я в отношении Аглаи Егоровны, — честно признался Федор Петрович. — Сейчас я боюсь попадаться ей на глаза. Говорят, она всю ночь провела там, — барон показал на землю. — Сивицкий пичкал ее, беднягу, снотворным, но она так и не легла всю ночь.

— Женщину жаль, — согласился Потресов. — Даже очень.

Просто сердце переворачивается, как подумаю. Но без нее нам было бы, кажется, еще хуже. Что ни говорите, а все-таки мы петухи по природе. Когда женщина смотрит в нашу сторону, мы всегда хотим быть героями…

Сивицкий, несмотря на поздний час, спать еще не ложился.

Он сидел в своем углу, отгороженном от аптекарского склада двумя простынями. Возле его локтя, рядом с надкусанным чуреком, лежал новенький револьвер с перламутровой ручкой. На столе перед врачом были разбросаны карты — капитан раскладывал дамский пасьянс «Амазонка».

— Пришли? — сказал он. — Это хорошо.

Клюгенау присел напротив:

— Вы получили воду?

— Два ведра. Спасибо охотникам.

Помолчали.

— Странный револьвер, — сказал барон. — Я совсем незнаком с подобной системой.

— Это «ле-фоше». Осторожнее. Он заряжен.

— Ваш? — спросил Клюгенау.

Сивицкий впервые оторвался от пасьянса и тускло поглядел в глаза прапорщика.

— Да, — ответил он со значением. — Мне его подарил покойный Никита Семенович.

Клюгенау придвинул к себе револьвер, удивился:

— Ого, какая редкость! Мельхиоровые пули.

— Да, да, — как-то виновато ухмыльнулся Сивицкий, — именно что мельхиоровые. Впрочем, смерть от этого не становится краше…