Валентин Пикуль - Баязет

— Одна… две… три, — считал Потресов секунды, а на четвертой рвануло свежим облаком, словно в небе раскрыли зонтик, и шрапнель густо осыпала турецкую конницу.

— Заряжай… Прикрой… Отскочи!

Внизу же, у ворот крепости, где и без того было тесно, творилось что-то непонятное: Штоквиц, исполняя приказ Пацевича, пропускал в цитадель вернувшуюся с водопоя команду артиллерийских лошадей и загораживал дорогу милиции.

— Без лошадей — пущу, — кричал он, — бросайте лошадей… Батуйте их с казачьими! ..

И, словно нарочно, будто издеваясь, у входа в Баязет завыли избиваемые палками ишаки маркитанта Ага-Мамукова, только сейчас привезшего гарнизону сухари и ячмень.

— Дениска, милый, — позвал Карабанов своего любимца, — сил, братец, нету… Видишь вон того толстоносого? — Поручик показал на маркитанта. — Поди и набей ему за меня морду. Смотри, как следует набей, Дениска! ..

— За что, ваше благородие? — спросил казак.

— Скажи, что я велел. А за что — он сам, подлец, догадается! ..

Трехжонный помог поручику подняться, отвел в казарму казачьей сотни.

— Андрей Лисеич, — посоветовал он душевно, — вам бы до лекаря надо. Сходили бы в госпиталь. Хоша кость и не задета, а все ж мясо-то живое…

— Нет, — резко возразил Карабанов, вспомнив Аглаю, — не пойду к ней… К черту все! Пусть заживает, как на паршивой собаке… Не пойду в госпиталь! ..

Вахмистр стянул с офицера мундир, рванул на нем голубую рубаху. Плюнув для начала на рану поручика, он зубами выломал из патрона пулю, выбил на ладонь порох из гильзы.

— Зачем плюешь? — спросил Карабанов.

— Держись, благородие! — крикнул вахмистр. — Ох и заест сейчас. ..

Он круто посыпал рану порохом, и Карабанов скрежетнул зубами. Ловко бинтуя плечо, Трехжонный приговаривал:

— Потом бы маслица коровьего… Да хорошо бы не порохом, а солью. Это уж я пожалел вас, а казаки-то все больше солью! ..

Вахмистр ушел. Карабанов ничком ткнулся в постель, стал сучить ногами, в гармошку сбивая войлочные подстилки. Ему было больно, но боль сердца была в нем сильнее, и страшная злоба на самого себя душила его в этот момент. Боль оттого, что виноват перед людьми, боль оттого, что в жизни все не так, как хочется, боль оттого, что Аглая сейчас уже, наверное, заломила руки, и, наконец, — просто боль…

Дверь, выбитая ударом ноги, распахнулась. Клюгенау сказал с придыханием:

— Я больше так не могу… Сейчас она спросила меня, где полковник. У меня смелости не хватило сказать ей правду…

— Ага! — злорадно засмеялся Карабанов. — Значит, не хватило, говорите?

— Слушайте, поручик, вы давно дружны с госпожой Хвощинской: это ваш долг — объявите ей о гибели мужа. Вы обязаны это сделать…

— Иди ты к черту, барон! — заорал Андрей и, вырвав револьвер, наставил его на Клюгенау.

Прапорщик поправил очки и спокойно повернулся к дверям.

— Вы сошли с ума, — сказал он, — вам вредно воевать…

Пацевич за это время успел переменить мокрое от пота белье на сухое. Прислушиваясь к грохоту стрельбы, доносившейся через узкие окна с улицы, полковник наполнил свою флягу. Хвощинского уже не было — он снова становился хозяином Баязета, и надо было действовать. Штоквиц доложил, что все летит к чертям и пора уже прекращать бессмысленную бойню. «Лучше сидеть за стенами, — добавил капитан, — нежели ждать, пока тебя зарежут на дороге…»

— У меня разбились часы, — виновато признался Пацевич, — который сейчас час?

— Шестой.

— Хорошо. Я сейчас приду…

Описывая поведение полковника в этот тяжелый для гарнизона момент, один из очевидцев добавляет такую подробность: отдавая приказания, Пацевич… «поспешно прихлебывал чай». Но мы уже не верим этому, и не чай прихлебывал Адам Платонович, а водку! ..

Около половины седьмого вечера Некрасов пришел проститься с Потресовым и Клюгенау; чехол на его фуражке был свежий, сапоги он начистил, мундир был перетянут парадным поясом.

— Почему так торжественно? — удивился Клюгенау.

— Я ухожу…

— Говорите громче, я ничего не слышу! — крикнул Потресов, оглохший от стрельбы и криков.

— Я поведу сейчас ударный батальон, чтобы еще раз попытаться отбить турок от Баязета… Таков приказ Пацевича… Прощайте, господа!

Клюгенау был возмущен:

— Что можно сделать с одним батальоном? Пусть даже ударным… Не надо никуда ходить. Это гибель. Смерть… Пацевич снова, наверное, пьян, но вы-то — трезвы… Если вы желаете удивить нас своей храбростью, то это в Баязете уже никого не удивит…