Кристофер Хибберт - Бенито Муссолини

Однако, несмотря на обидчивость и раздражительность Муссолини, лично Гитлер продолжал держаться с дуче по-дружески и с пониманием. Что бы Гитлер ни думал об итальянцах, но его уважение к их дуче пока еще не ослабело. Даже в ноябре, когда ситуация в Греции приняла непредсказуемый характер, Гитлер привел Чиано в полное изумление, когда объявил ему со слезами на глазах: «Из этого города Вены, в день начала аншлюса, я послал Муссолини телеграмму, в которой заверил его, что никогда не забуду его помощь. Сегодня я подтверждаю это обещание. Я полностью нахожусь на его стороне». И уже после катастрофы в Северной Африке, во время переговоров в январе в Бергхофе Гитлер, как всегда, держался дружески, Муссолини был настолько уязвлен провалом своей армии в Северной Африке, что отправился в Германию в состоянии крайней нервозности, откровенно побаиваясь встречи с Гитлером. Он дважды откладывал ее в надежде получить хорошие вести с итальянских военных фронтов и даже предпринял неуклюжую попытку вообще отказаться от нее. Но встреча прошла в настолько сердечной обстановке, что Чиано не мог не отметить явную смену настроения Муссолини, у которого чувство облегчения перешло буквально в состояние восторга — «обычную реакцию дуче на встречу с Гитлером». Прибывшая на железнодорожную станцию Пуш итальянская делегация с удивлением увидела Гитлера, стоявшего на вокзальной платформе под падающими хлопьями снега в своей длинной кожаной шинели и в шапке, натянутой на уши. Пульмановский вагон Муссолини остановился прямо напротив Гитлера. Дуче медленно вышел из вагона и направился к хозяину встречи. Пожимая друг другу руки, они твердо взглянули друг на друга. «Кровь застыла в моих жилах, — за минуту до встречи, еще находясь в холодном вагоне, заявил Муссолини, — и ему не дождаться краски стыда на моем лице, когда мы увидимся». Муссолини, по свидетельству итальянского посла, вышел из вагона с окаменевшим выражением лица, но, как только Гитлер заговорил, дуче изобразил на физиономии искусственную улыбку.

До начала переговоров итальянскому послу на какое-то время удалось наедине повидать Муссолини и сообщить ему, что Гитлер готов положительно выслушать любую просьбу о помощи, с которой дуче намерен обратиться к фюреру. Муссолини резко перебил его. «Мне не о чем просить его», — заявил дуче.

И он, действительно, ни о чем не просил. Он позволил говорить в основном Гитлеру, тихо сидя в одном из тех массивных глубоких кресел, которыми всегда были заполнены немецкие приемные для официальных переговоров, лишь изредка делая отдельные замечания в то время, пока Гитлер демонстрировал свое знание военной ситуации и намечал в общих чертах их решение столь остроумно, что не мог не вызвать восхищения у Альфиери с Чиано и у маленького толстяка генерала Альфредо Гуццони, замещавшего находившегося в Северной Африке Кавальеро на посту начальника генерального штаба. Гитлер находился в отличном расположении духа, его голова уже была занята приятными мыслями о предстоящем нападении на Россию, которыми он, из обычной предосторожности, не делился с итальянцами. Самолюбие Муссолини было сильно уязвлено и тем поражением, которое он рассматривал как бесчестье его страны, и той настойчивостью, с которой немцы требовали, чтобы он прекратил попытки улучшить отношения с Москвой, и их прозрачными намеками на то обстоятельство, что поскольку Италия не имеет хороших солдат, то она должна вместо них передать в распоряжение Германии большее число рабочих для немецкой промышленности. Дуче был не в состоянии реагировать должным образом ни на обаятельные манеры Гитлера, ни на его успокаивающую уверенность в будущих успехах. Фюрер был «вежлив, относился ко мне по-дружески и с пониманием, — признался дуче итальянскому послу, но при этом посчитал нужным добавить, — даже слишком. Он истеричен. Когда он мне говорил, что никто на свете не переживал столь сильно, как он, вместе со мною выпавшие на мою долю испытания, то в его глазах появились слезы. Он явно перестарался. Он слишком сильно хотел заставить меня почувствовать и оценить его доброту и великодушие, его силу воли и превосходство».

Во время обеда Муссолини, казалось, полностью сконцентрировался на еде. Низко наклонившись над блюдом и небрежно засунув салфетку за воротник кителя, он ел очень мало и очень быстро. Он слушал Гитлера с тем повышенным вниманием, которое зачастую скрывает тревожное состояние души. В тех редких случаях, когда он вступал в дискуссию, он говорил так неразборчиво, словно немецкий был тем самым языком, на котором он разучился говорить. В первый день переговоров во время перерыва для чаепития он являл собой жалкое зрелище, когда одновременно пил маленькими глотками чай из настоя ромашки и тщетно старался отодвинуть свое кресло от пышущего жаром камина. Наблюдая за ним, Гитлер не переставал поглощать печенье и пирожки с вареньем, а Геринг, выглядевший блестяще в новом серо-голубом мундире, все говорил и говорил, не закрывая рта ни на минуту.