Кристофер Хибберт - Бенито Муссолини

Здесь, на пустынном островке, освободившись от навязчивой охраны, вдали от министров, докучавших, ему своими ссорами, от немцев, от капризов жены и слез любовницы, он испытал чувство сильного облегчения, внешние проявления которого смахивали на бред. Он словно опьянел от свободы. «Если бы сейчас было лето, — признался он журналисту, — я бы скинул пальто, бросился на землю и, как шаловливый мальчишка, стал бы кататься по траве». Он без умолку говорил о звездах, о таинственных свойствах земли, о своем умершем сыне, о брате Арнальдо, о бренности человеческой жизни и бессмертии души. Его взволнованная речь была похожа на проповедь: в ней здравые суждения причудливо переплетались с фантастическими предположениями и не связанными между собой фактами, мысли перемешивались, изящные метафоры чередовались со странными логическими построениями, но иногда его блуждающие мысли как будто вырывались из паутины противоречий и путаницы, и вместо смутных, неясно сформулированных идей вдруг проступали то ошеломляющая по своей силе и простоте истина, то поражающее воображение пророчество. Он пытался понять, в чем причины его успехов и неудач. Он не считал себя непогрешимым, ошибки были, но он умел замечать их, хотя сделать это было непросто из-за окружавшей его в течение многих лет толпы обожателей и льстецов. «В течение дня мне приходилось десятки раз слышать слово „гений“, — говорил он с чувством горького отвращения. Другие допускали не меньше ошибок, и их прощали. Он был убежден, что если бы не война, навязанная ему англичанами, о его собственных промахах никто бы не вспомнил. Заговорив о войне, Муссолини ругал англичан за их коварство, а немцев за безрассудство. Война с Россией была развязана против его воли и вопреки его советам, и теперь, в результате непродуманных действий, Германия практически повержена, и русские вскоре займут доминирующую позицию в Центральной Европе, откуда их будет невозможно вытеснить. Если не внести серьезные коррективы в восточную политику, то для мира возникнет новая угроза, на этот раз со стороны Китая. „Неужели Англия и Америка настолько слепы, что не замечают этой опасности“. Упоминание об Англии вызвало у него вспышку гнева. Он обрушился с нападками на англичан и французов за то, что они не поддержали его усилия по пересмотру условий Версальского договора, не одобрили отмену военных долгов и не поддержали его во время противостояния с Германией в начале 30-х годов. Он критиковал короля и окружавший его реакционный двор, буржуазию, которая подорвала веру в идеалы фашизма, наполнив их ложными идеями, он обвинял своих генералов в измене, а капиталистов и финансистов (этаких мерзавцев) — в плохом обращении с рабочими, которых он всегда любил и любит до сих пор.

«Рабочие — замечательные люди, — говорил он, — их трудно сломать, они держатся друг за друга, и в этом смысле гораздо лучше и порядочнее всех болтунов, которые заявляют, что выступают от их имени». После этих слов лицо Муссолини вновь стало печальным. «Я фактически являюсь пленником с момента ареста на Королевской вилле, — сказал он тихим голосом, — и вырваться на свободу уже невозможно. Наши противники только и ждут, когда мы сдадимся. Есть и такие, кто считает нас изменниками… Я не питаю иллюзий относительно моей судьбы. Жизнь — это всего лишь короткое мгновение по сравнению с вечностью. Когда все кончится, меня объявят виновником поражения, но потом, через какое-то время, поверьте мне, обо мне еще заговорят, но по-другому. И тогда я буду счастлив, потому что между мной и моим народом не будет никакой вражды».

Наконец Муссолини встал и на прощание молча пожал руку Фоссани. Пока он шел к катеру, журналист застыл, словно завороженный, под воздействием чар этого «великого, но несчастного человека, сохранившего свое достоинство в трагические мгновения своей жизни». В этот момент сторожевая собака, прыгнув на скалу, издала долгий леденящий вой.

Насколько легко было убедиться в величии этой трагической фигуры в обстановке, когда сама природа способствовала излиянию чувств, настолько труднее это было сделать в маленькой тесной комнате на Вилла-делле-Орсолине, где Муссолини обычно встречался с журналистами. Одна из них, Мадлен Мольер, так описывает свои впечатления от встречи с ним. Прежде всего, она едва узнала в этом человеке дуче. С бритой головой, бледным лицом и тусклым взглядом он больше походил на узника, чем на президента. В глазах застыло выражение покорности, но отнюдь не униженности. Его смирение, готовность подчиниться судьбе несли оттенок сожаления и примирения.