Кристофер Хибберт - Бенито Муссолини

Однажды Рашель, не в силах справиться со своей ревностью, настояла на том, чтобы Буффарини-Гвиди устроил ей встречу с любовницей мужа. Рашель приехала в Витториале, дрожа от гнева. Кларетта заставила ее ждать, а затем спустилась в домашнем халате, сопровождаемая майором Шпеглером. Она выглядела бледной и больной, сидела в кресле, покручивая пальцами свой шарф, и не ответила, когда Рашель потребовала оставить ее мужа в покое. Молчание Кларетты раздражало Рашель настолько, что она приблизилась к ней и схватила за рукав халата. Тогда Кларетта воскликнула: «Дуче любит Вас, сеньора. Он никогда не позволял сказать против Вас ни слова».

На какой-то момент Рашель отступила, однако когда Кларетта предложила ей машинописные копии писем Муссолини к ней, она снова впала в ярость.

«Мне не нужны копии, — кричала она. — Не за этим я пришла».

«А за чем Вы пришли, сеньора?» — спросила ее Кларетта.

Рашель не отвечала несколько мгновений. Позднее Кларетта говорила: «Она стояла, глядя на меня, руки на бедрах. Потом стала оскорблять меня. Ее лицо делалось все краснее и краснее».

Кларетта решила позвонить Муссолини.

«Бен, — сказала она. — Твоя жена здесь. Что мне делать?»

Рашель выхватила у нее трубку и заставила мужа признать, что он знал о ее поездке. Теперь она была в еще большей ярости. Она сказала Кларетте, что фашисты ненавидят ее еще больше, чем партизаны. Кларетта два раза падала в обморок, и Буффарини-Гвиди пришлось бегать за нюхательной солью. Придя в чувство, она сидела в кресле и беспомощно плакала. Шпеглеру показалось, что, уходя, Рашель тоже плакала.

Его любовница и жена скандалили из-за него, невестки все более раздражали, министры надоедали подробным изложением дел, которые его уже не интересовали, а Муссолини все более стремился к тому, чтобы его оставили в покое. В первые несколько недель в Гарньяно он не поднимался с постели до десяти утра и отправлялся в офис на Вилла-деллеОрсолине не ранее половины двенадцатого или двенадцати. Но весной 1944 года он вставал все раньше и раньше и часто был в офисе уже в восемь часов. Он оставался там до двух, затем возвращался на виллу Фельтринелли для легкого ланча, который он съедал как всегда так быстро, что часто, закончив еду, он уже уходил, когда другие только приступали к ней. К трем часам он уже возвращался в свой офис или же принимал посетителей в своей плохо обставленной и безвкусно убранной гостиной, оставаясь там до восьми или девяти часов.

Хотя он и проводил очень много времени за рабочим столом, его прежде всего занимали не практические вопросы, а проблемы философского или личного характера. Лишь иногда какой-то вопрос, связанный с управлением, занимал ум дуче и поглощал внимание, но, как правило, этот вопрос не заслуживал того внезапного интереса, который он к этому проявлял.

Дуче был, например, просто неукротим в своей решимости получить от Ватикана формальное признание своего режима. Он не в состоянии продолжать дела без этого признания, — как-то воскликнул дуче в отчаянии, хотя такое признание вряд ли могло способствовать более успешной деятельности его правительства. Это было вопросом личного престижа, он чувствовал себя оскорбленным отказом папы. Это стало его манией. В конце концов дуче заявил, что терпение его исчерпано и он намерен денонсировать Латеранские пакты и создать схизматическую церковь. Он уже зашел так далеко, что рассматривал характеристики некоторых политически надежных деятелей церкви для нового епископата, и остановить его на пути к этой безумной затее удалось только немцам, которые не желали делать отношения с папой хуже, чем они уже были. Что еще продолжало волновать его к тому времени, так это проблема самоидентификации себя как человека, который в глубине души ни разу в жизни не отступал от социалистических принципов своей молодости. Хотя большинство его министров осуждали и считали нелепой эту возродившуюся веру в авторитарный социализм, они не сомневались в искренности его убеждений. Конечно же, это было не временное увлечение, он желал до конца оставаться верным своим принципам. «Социализм, — любил он повторять, — это краеугольный камень республики». Подобные высказывания настораживали немцев и новую элиту фашизма, особенно таких людей, как Фариначчи, Паволини и Буффарини-Гвиди. Они не могли не осуждать попытки Муссолини привлечь новые силы в ряды Partito fascista Repubblicano с помощью таких средств, которые расценивались ими как рабские уступки левым, уступки, чреватые упразднением фашистских идеалов и — что было еще более трагично для некоторых из них — отрицанием мифа о дуче как сверхчеловеке. Идеологическая модель социальной республики была принята 14 ноября в Вероне на первом конгрессе республиканской фашистской партии, где были утверждены ее основополагающие принципы. Работа конгресса началась чтением письма дуче, в котором подчеркивалась необходимость возврата к «первоначальным установкам фашистской революции». И действительно, выработанный в итоге веронский Манифест представлял собой в основном возврат к установкам 1919 года. Едва ли не единственным новым тезисом стал «распад монархии», констатация которого в фашистских кругах была почти обязательной. Что касается самого Муссолини, то он считал важнейшими те положения, которые были связаны с благосостоянием рабочих; и он отказывался соглашаться с предположением, что этот аспект программы был продиктован соображениями политической целесообразности.