Георг Эберс - Император

— Ну что же вы видели на Лохиаде?

— Чудеса! — проворно отвечала Бальбилла, всплеснув своими маленькими ручками. — Рой пчел, целый муравейник вторгся в старый дворец. Белые, коричневые и черные руки в таком множестве, что мы не могли и сосчитать их, заняты там деятельной работой, и из многих сотен людей ни один не мешает другому. Подобно тому как предусмотрительная мудрость богов направляет звезды по их путям в часы «всемилостивой Ночи», так что ни одна из них никогда не остановит и не толкнет другую, всей этой толпой руководит один маленький человек…

— Я вынужден вступиться за архитектора Понтия, — прервал девушку претор, — он как-никак человек среднего роста.

— Итак, скажем, чтобы удовлетворить твое чувство справедливости, — продолжала Бальбилла, — итак, скажем: ими всеми руководит человеческое существо среднего роста со свитком папируса в правой руке и стилем — в левой. Нравится ли тебе теперь мой способ выражения?

— Он мне всегда нравится, — отвечал претор.

— Позволь же Бальбилле продолжать рассказ, — милостивым тоном приказала императрица.

— Мы видели хаос, — продолжала девушка, — но в этом беспорядочном смешении уже чувствуются условия для будущего стройного творения; да, их даже можно видеть воочию.

— И споткнуться о них, — засмеялся претор. — Если б было темно, а работники были червями, мы бы передавили половину их, до того кишели ими каменные полы.

— Что же они делали?

— Все, — с живостью отвечала Бальбилла. — Одни полировали попорченные плиты; другие укладывали новые куски мозаики на места, откуда были похищены прежние; искусные художники расписывали гладкие гипсовые поверхности фигурами. Каждая колонна, каждая статуя была окружена лесами, доходившими до потолка, и по ним всходили люди, напирая друг на друга подобно матросам, взбирающимся на борт неприятельского судна во время какой-нибудь навмахии.

При живом воспоминании обо всем виденном щеки хорошенькой девушки раскраснелись, и во время своей речи она выразительно жестикулировала и встряхивала высокой кудрявой прической, которой была увенчана ее головка.

— Твое описание становится поэтичным, — прервала императрица свою наперсницу. — Не вдохновляет ли тебя муза еще и к стихотворству?

— Все девять пиэрид 56представлены в Лохиадском дворце, — сказал претор. — Мы видели восемь; но у девятой, у помощницы астрономов и покровительницы изящных искусств, небесной Урании, было вместо головы… как бы ты думала что? Позволь мне просить тебя отгадать, божественная Сабина.

— Что же такое?

— Пук соломы!

— Ах! — вздрогнула императрица. — Как ты думаешь, Флор, нет ли между твоими учеными и кропающими стихи собратьями кого-нибудь похожего на эту Уранию?

— Во всяком случае, — возразил Флор, — мы предусмотрительнее богини, потому что содержание наших голов скрывается под твердой покрышкой черепа и более или менее густыми волосами. Урания же выставляет свою солому напоказ.

— Твои слова, — засмеялась Бальбилла, указывая на массу своих кудрей, — отзываются почти намеком, что мне в особенности необходимо скрывать то, что лежит под этими волосами.

— Но и лесбосский лебедь 57был назван «лепокудрою», — возразил Флор.

— А ты — наша Сафо, — сказала жена претора Луцилла и с нежностью привлекла девушку к себе.

— Серьезно, не думаешь ли ты изобразить в стихах то, что видела сегодня? — спросила императрица.

Тут Бальбилла слегка потупилась, но бодро ответила:

— Это могло бы подстегнуть меня: все странное, что я встречаю, побуждает меня к стихам.

— Но последуй примеру грамматика Аполлония, — сказал Флор. — Ты Сафо нашего времени, и поэтому тебе следовало бы сочинять стихи не на аттическом, а на древнем эолийском диалекте.

Вер расхохотался… А императрица, которая никогда громко не смеялась, хихикнула коротко и резко. Бальбилла спросила с живостью:

— Неужели вы думаете, что мне не удалось бы это выполнить? С завтрашнего же дня я начну упражняться в эолийском наречии.

— Оставь это, — попросила Домиция Луцилла. — Самые простые твои песни всегда были самыми прекрасными.

— Пусть же не смеются надо мною, — своенравно отвечала Бальбилла. — Через несколько недель я буду в состоянии владеть эолийским диалектом, потому что я могу сделать все, что захочу, все, все…

— Что за упрямая головка скрывается под этими кудрями! — сказала императрица и милостиво погрозила ей пальцем.

— И какая восприимчивость! — воскликнул Флор. — Ее учитель грамматики и метрики говорил мне, что его лучшим учеником была женщина благородного происхождения и притом поэтесса — Бальбилла.