Льюис Уоллес - Бен-Гур

Я отдал ему честь и было повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня. «Ах, я и забыл, – сказал он. – Дай мне план самого нижнего уровня». Я протянул ему пергамент, и он расстелил его на столе. «Здесь, Гесий, – сказал он, – взгляни на эту камеру. – Он показал пальцем на камеру под номером пять. – В ней находятся трое заключенных, отчаянные типы, оказавшиеся посвященными в государственную тайну и пострадавшие за свое любопытство, которое, – тут он строго взглянул на меня, – в некотором отношении хуже преступления. Поэтому они были ослеплены, лишены языков и осуждены пребывать там пожизненно. Их следует только кормить и поить, подавая все это через отверстие в стене, закрытое задвижкой. Ты слышишь, Гесий?» Я кивнул в ответ. «И еще одно, что ты не должен забывать, или… – и он угрожающе посмотрел на меня. – Дверь их камеры, камеры номер пять, – вот эта, Гесий. – И он снова указал на нее пальцем, – никогда не должна открываться, никто не должен ни входить, ни выходить из камеры; это касается и тебя тоже». – «Но если они умрут?» – спросил я. «Если они умрут, – ответил он, – камера станет их могилой. Они посажены туда, чтобы умереть и быть забытыми. Это камера прокаженных. Ты меня понял?»

Гесий прервал свой рассказ и вынул из-за пазухи своей туники три пергамента, пожелтевшие от времени и частого использования. Выбрав один из них, он расстелил его на столе перед трибуном и просто произнес:

– Вот это план нижнего уровня.

Все бывшие в кабинете воззрились на план.

– Вот этот самый план, о трибун, я и получил от Грата. Посмотри, вот это камера номер V, – сказал Гесий.

– Понятно, – кивнул головой трибун. – Но продолжай. Как он сказал тебе, эта камера предназначалась для прокаженных.

– Я бы хотел задать тебе вопрос, – скромно произнес надсмотрщик.

Трибун кивком головы позволил ему говорить.

– Разве я был не прав, что в тех обстоятельствах не усомнился в том, что план верен?

– Разумеется.

– Что ж, как оказалось, он неверен.

Трибун удивленно вскинул голову.

– План на самом деле неверен, – продолжал надсмотрщик. – На нем изображено, что на этом уровне находятся пять камер, тогда как их шесть.

– Ты говоришь – шесть?

– Я покажу тебе, как обстоят дела на самом деле – или как я себе это представляю.

На одной из чистых табул Гесий нарисовал нижеприведенную схему и протянул ее трибуну.

– Ты поступил правильно, – сказал трибун, рассматривая план. – Я исправлю план, или, лучше, прикажу сделать его заново и вручу тебе. Зайди за ним завтра утром. – Сказав это, он поднялся из-за стола.

– Но молю тебя выслушать меня до конца, о трибун.

– Завтра, Гесий, завтра.

– То, что я хочу сказать тебе, не может ждать до завтра.

Трибун добродушно опустился в кресло.

– Я не слишком задержу тебя, – скромно потупился надсмотрщик. – Только позволь мне задать еще один вопрос. Разве не должен был я верить Грату во всем, что касалось заключенных в камере номер V?

– Разумеется, ты должен был считать, что в этой камере содержатся три преступника – государственных преступника, – слепые и с вырванными языками.

– Так вот, – сказал надсмотрщик, – это тоже оказалось неправдой.

– Как?! – с новым интересом воскликнул трибун.

– Выслушай и суди сам, о трибун! Как и было положено, я осмотрел все камеры, начиная с камер верхнего уровня и заканчивая камерами в самом низу. В соответствии с приказом я никогда не открывал дверь номера V; хотя все эти восемь лет три раза в день туда через отверстие в двери подавались еда и питье на трех человек. Вчера же я подошел к этой двери, желая все же взглянуть на этих несчастных, которые вопреки всем ожиданиям прожили так долго. Замок в двери заржавел так, что ключ не открывал его. Мы нажали на дверь, и она упала внутрь, потому что петли насквозь проржавели. Войдя внутрь, я обнаружил там одного человека, слепого старика с вырванным языком, совершенно нагого. Волосы на его голове и лице свалялись в сплошную массу. Кожа его напоминала этот пергамент. Он развел руки в сторону, и я увидел, что его отросшие ногти свернулись, как когти у птицы. Я спросил его, где его сокамерники. Он только отрицательно тряс головой. Желая обнаружить остальных, мы обыскали всю камеру. На полу ничего не было, как и на стенах. Если там были заключены трое человек и двое за это время умерли, то должны были бы остаться хотя бы их кости.

– Стало быть, ты считаешь…

– Я полагаю, о трибун, что все восемь лет там был только один заключенный.