Льюис Уоллес - Бен-Гур

– Это, – сказал Симонидис, вытягивая из пачки первый лист, – перечень тех сумм, которые я получил от твоего отца. Это средства, которые удалось спасти от римлян. Движимое и недвижимое имущество спасти не удалось, от этих разбойников удалось скрыть только деньги, благодаря нашему еврейскому обычаю заемных писем [95]. Спасенные суммы, которые я получил из Рима, Александрии, Дамаска, Карфагена и других городов, где он вел дела, составили сто двадцать талантов иудейскими деньгами.

Он передал лист папируса Есфири и взял в руки другой.

– Эту сумму – сто двадцать талантов – я записал как свой долг. Выслушай же теперь, сколько я заработал. Я употребил это слово вместо того, чтобы говорить, сколько я выручил, пустив полученные средства в оборот.

Беря в руки отдельные листы, он стал называть итоговые суммы, которые, если опустить частности, сводились к следующему.

– К указанным суммам, то есть к пятистам пятидесяти трем талантам прибыли, следует прибавить первоначальный капитал, который я получил от твоего отца, так что ты имеешь ныне шестьсот семьдесят три таланта! Сумму, которая делает тебя, о сын Гура, богатейшим человеком в мире.

Он взял папирусы из рук Есфири и, отложив один из них, свернул остальные и протянул их Бен-Гуру. Гордость, которая сквозила во всех его жестах, была не оскорбительна; скорее это была гордость за хорошо проделанную работу.

– Нет ничего на свете, – прибавил он, понизив голос, но не опуская взгляда, – чего бы ты не мог сделать с такими средствами.

Все присутствующие в комнате были захвачены торжественностью момента. Симонидис снова скрестил руки на груди; взгляд Есфири был полон тревоги; Илдерим явно нервничал.

Взяв в руки свиток, Бен-Гур встал, борясь с нахлынувшими на него чувствами.

– Все это для меня подобно свету с небес, пролившемуся, чтобы разогнать мрак ночи, которая длилась столь долго, что казалось, не закончился никогда, – хриплым от волнения голосом произнес он. – Прежде всего я должен возблагодарить Господа, который не покинул меня; а потом тебя, о Симонидис. Твоя преданность перевесила жестокость других и делает честь нашей человеческой природе. «Нет ничего такого, что я не мог бы сделать», – сказал ты, что ж – да будет так. В эти минуты радости моего сердца я хочу быть щедрым, как никто другой. Будь же ты свидетелем всему сказанному мной, о шейх Илдерим. Услышь слова, которые я произнесу сегодня, – услышь и запомни их. И ты, Есфирь, добрый ангел этого доброго человека, тоже услышь их.

Он протянул руку, в которой держал свиток, к Симонидису.

– Все то, что перечислено в этой бумаге, – суда, дома, товары, верблюды, лошади, деньги – все, как большое, так и самое малое, я возвращаю тебе, о Симонидис, и передаю в собственность тебе, отныне и навсегда.

Есфирь улыбалась сквозь слезы; Илдерим терзал свою бороду; спокойным остался лишь Симонидис.

– Я передаю это тебе в собственность отныне и навсегда, – уже спокойнее продолжал Бен-Гур, справившись с нахлынувшими на него чувствами, – за одним лишь исключением и при одном условии.

Все присутствующие в комнате затаили дыхание.

– Сто двадцать талантов, которые принадлежали моему отцу, ты вернешь мне.

Лицо Илдерима прояснилось.

– И ты должен принять участие в поисках моей матери и сестры, не жалея средств для оплаты всех издержек, как я не пожалею для этого всего своего состояния.

Симонидис был растроган. Он протянул руку и произнес:

– Мне открылась твоя душа, сын Гура, и я благодарен Господу за то, что он послал мне в жизни встречу с тобой. Поскольку я верно служил твоему отцу при жизни, а затем – его памяти, то не опасайся того, что я откажусь сделать то же самое для его родных. Все же я должен сказать, что это исключение не может иметь место. – Взяв отложенный лист папируса, он продолжал: – Ты получил неполный отчет. Возьми это и прочитай – прочитай про себя.

Бен-Гур взял папирус и пробежал его глазами.

«ПЕРЕЧЕНЬ РАБОВ ГУРА, ПЕРЕДАННЫХ СИМОНИДИСУ, УПРАВЛЯЮЩЕМУ ИМУЩЕСТВОМ

Амра, египтянка, хранительница дворца в Иерусалиме.

Симонидис, управляющий, в Антиохии.

Только сейчас до Бен-Гура дошло, что, размышляя о Симонидисе, он совершенно упустил из виду: по закону его дочь пребывала в состоянии своих родителей. В его мыслях нежная обликом Есфирь всегда присутствовала как соперница египтянки и возможная возлюбленная. Он поежился и взглянул на покрасневшее лицо девушки; она же опустила свой взгляд. Затем он произнес, держа в руке сам собой свертывающийся папирус: