Ирина Гуро - Взрыв. Повесть

Владимир без колебаний стал большевиком. И эта его прямая, безоговорочная линия в политике расположила к нему женевскую группу. А кроме того, он был еще и милым человеком, хорошим другом, веселым и интересным собеседником. И очень молодым, а по внешности, пожалуй, юным… Так что даже не захотелось звать его по имени-отчеству. И вскоре он стал для многих просто Володей.

Для людей, уже давно оторванных от родины, он был каким-то живым ее кусочком; как лист, сорванный и подхваченный ветром, приносит аромат далеких мест, так и этот по-волжски окающий, чуточку стесняющийся и все же очень естественный и свободный в обращении молодой человек пришелся по душе женевским большевикам.

Были они людьми незаурядными. И не только потому, что политическая борьба стала их уделом и в ней заключался высокий смысл их жизни, — им был дарован талант жить! Жить полно, интересно, наслаждаясь искусством, природой, мечтая, веселясь…

При том, что положение эмигрантов было особое, тот круг людей, в который вошел Владимир Михайлович, удивил его широтой интересов и упрямым стремлением не терять даром времени: готовиться к будущему, которое было уже не за горами.

Владимир Михайлович стал одним из учеников этой своеобразной школы, где учились теории марксизма и искусству агитации, тактике уличных боев и основам материалистической философии. В общем — учились «делать революцию».

Центром школы был Владимир Ильич. Тогда впервые юноша оценил богатство его душевного мира, который раскрывался так щедро и увлекательно перед друзьями.

Серьезные занятия часто заканчивались вечерами в квартире Ульяновых или Лепешинских, где звучала песня, скрипка, рояль. Это скрашивало дни изгнания.

И еще полюбил Владимир Михайлович загородные прогулки, то близкие — в живописной долине реки Арве, то дальние. Это уже были не те «вылеты», как образно, на немецкий манер, называли здесь обязательные воскресные прогулки жителей города, а настоящие «туры», восхождения на горы, к снежным вершинам. Ночевки в крестьянских домах или пастушеских хижинах, короткие привалы у горного ручья, бегущего по камням; острый вкус местного сыра, тишина, еще более ощутимая от мелодичного звона колокольчиков, которым был пронизан здешний воздух, — это стада, пасущиеся на склонах… Все это запомнилось, улеглось, отложилось в памяти и вспоминалось Владимиром много позже, совсем в другую пору его жизни.

Началась русско-японская война. Война углубила разногласия большевиков и меньшевиков, обнажила их непримиримость.

Большевики стали издавать свою газету — «Вперед».

Название газеты выражало направление ее. Вперед звала она пролетариев России: вперед, на штурм самодержавия. К этому призывали глубокие теоретические прогнозы Ленина, статьи Воровского и Луначарского.

Владимир Михайлович ведал самой живой и подвижной частью в этой газете: организацией ее доставки. Ему был по душе боевой дух газеты, призыв к действию, к оружию!

1905 год стоял на пороге. Пришло время, когда оружие решало судьбу революции.

Владимир Михайлович совершил бросок от тихой, зеленой Женевы до вздыбленной восстанием Москвы в каком-то отрешенном состоянии.

Шел легкий мелкий снежок, слегка косящий от несильного ветра. На поднятых кожухах пролеток лежали уже маленькие сугробы.

— Вторые сутки сыплет, а на санях не выедешь: то мороз, то тает, — меланхолично сообщил Владимиру извозчик, не без искусства лавируя по узкой Мясницкой.

Действительно, снегу на мостовой почти не было, мороз не набрал силу, но Владимиру Михайловичу в его европейском пальтеце «на рыбьем меху» стало совсем неуютно.

«Обязательно надо позаботиться насчет теплых перчаток. И валенок…» — подумал он мельком и тотчас забыл об этом.

Потом, много времени спустя, он уже не без юмора напоминал себе об этих перчатках и валенках, но так и не удосужился их заполучить.

Он вошел в жизнь революционной Москвы с ходу, в самый разгар. Его подхватило ветром, весело и вольно гулявшим над городом, и уж так хорошо дышалось ему в этой долгожданной, ярко воображавшейся и все же вовсе новой атмосфере!

Так вот что означают газетные строчки! «В России революция!» — кричали газетчики на улицах Женевы. Большие листы заграничных газет порхали в толпе… «В России революция!..» — передавали друг другу изгнанники… До чего же действительность богаче, чем самые возвышенные мечты о ней!

Та конкретная практическая работа, в которую Владимир сразу погрузился, все эта работа была возможна только вот сейчас, в разбуженной фабричными гудками и шумом митингов стачечной, праздничной, небывалой Москве.