Ирина Гуро - Взрыв. Повесть

— Будешь пить три раза в день по ложке. Есть ложка?

— А как же? С ложкой всегда к котлу пристроишься, а без ложки — чего? Голодом просидишь. — Он достает из-за оборки лаптя деревянную ложку…

— Ну, если этой, то половину… Сейчас и выпей. Ну, а теперь сосчитаем, сколько на тебе народу кормится: артельщик — раз! — Яков щелкает на счетах.Десятник — два!.. Пока дойдем до тебя — сколько ртов… У!.. Теперь давай в деньгах. Сколько получаешь? Небось сдельно работаешь?

— Ага…

Яков считает на счетах, парень как завороженный смотрит ему в рот. «Животная маета» не то прошла, не то забыта под наплывом новых и дерзких слов очкастого умника, — скажи ты, ведь по летам-то навряд ли его старше!

— Тебя как зовут? — спрашивает Яков.

— Петр Савельич Дрынов. Из деревни мы. За Волгой…

— А меня— Яков Михайлович. Это мой друг — Владимир. Заходи, будем знакомы.

— Спасибочки! — Петр Дрынов срывает с головы шапку, низко кланяется. Идет к двери. Но поворачивается: — А плата как же? За бутылку-то…

— Ладно уж. Аптека не разорится. Будь здоров.

Володя все так же болтает ногами, окидывает критическим взглядом друга и говорит:

— Насколько я понимаю в фармакологии, господин ученик аптекаря занимается антиправительственной агитацией.

— Пошел к черту! — спокойно отвечает Яков.

— Нельзя сказать, чтобы вы были вежливы с клиентами!

— Это ты-то клиент?

Звонок… На этот раз две девицы. Наверное, местные, канавинские, модницы. На них газовые косынки, светлые блузки с высоким воротником заправлены в корсаж длинной, по моде, юбки, обшитой по подолу узенькой лентой-щеточкой.

Девицы здороваются немного принужденно, но Яков преображается в одно мгновение:

— Знакомьтесь! Мой друг Володя Лубоцкий. А это сестрички Маша и Таня Скворцовы. Девицы читающие, думающие… Да, забыл — еще смеющиеся…

Подтверждая эту характеристику, девушки сдержанно улыбаются:

— С вами, Яков Михайлович, не соскучишься!

— О, вы еще вот его не знаете!

Девушки смотрят на Володю вполглаза, по-провинциальному.

Но Таня спрашивает смело:

— Он тоже… сознательный?

— А как же! С другими не вожусь.

Тогда Таня, не таясь, вынимает из ридикюля тоненькую книжку-брошюрку. Она хорошо знакома Володе. «Кто чем живет». Азбука политической грамоты. Девицы, видно, недалеко ушли в своем политическом образовании.

С удивлением он слышит, как Яков говорит девушкам, перегнувшись через прилавок:

— В воскресенье приходите на выгон за лабазом Дьякова. Чуть пониже, в ивняке, соберемся.

Звонок… Молодой приказчик в соломенной шляпе-канотье, похожей на опрокинутую солонку и с тросточкой. Зашел освежиться — выпить воды с сиропом…

— Момент! — Яков с видом завзятого ухажера посылает вслед девицам: — До скорейшего свиданьица! Ждем в воскресенье.

Когда они прощаются с Володей, он ощущает, какие у них шершавые, с мозолями ладони. Девицы-то работящие!

Приказчик впопыхах выпивает воду и устремляется за девицами.

— Господин! Сдачу! — взывает строго Яков и мучительно долго отсчитывает копейки.

— Господин ученик аптекаря! — загробным голосом вещает Володя. — Если я не ошибаюсь, вы превратили приличное аптекарское заведение в место явок противоправительственных элементов?

— Ты полагаешь, что Таня и Маша «элементы»? — серьезно спрашивает Яков.

— Если еще нет, то при твоем содействии…

Звонок… На этот раз вваливаются сразу четверо.

Ясно: с перепоя. Предводительствует румяный купчик в вышитой петухами рубахе, как с картины. Помещение наполняется сивушным перегаром.

— Аптекарь! Содовой!

— Для меня это уже слишком: я пьянею «ретуром» — от одного дыха! — говорит Владимир. — Приду в воскресенье. На выгон!

Итак, к дьяволу гимназию с латинскими глаголами и законом божьим! С карцером для ослушников, «крайними мерами» — для дерзких, для думающих, для чувствующих… С медалями для безгласных, для зубрил, для тупиц, для барских сынков! С уроками, на которых от тоски мухи падают замертво, с переменами, на которых драки — единственное, во что выливается энергия, пружиной сжатая долгим сидением за партой! С высокими сапогами монарха — на портрете в актовом зале. В первом классе они, ученики, не достигали и голенищ, упираясь затылком лишь в золоченую раму, в третьем — переросли сапоги. В четвертом — достигли августейшей талии. Что же, расти дальше под сенью венценосца? Нет! Побоку гимназию!..

Перед ними открылся мир рабочего пригорода — Канавина.