Михаил Суетнов - Сапоги императора

* * *

Отец плел лапоть и случайно бросил взгляд в окно:

— Глядите, глядите, солдаты идут! Не наш ли Павел?

Мать тоже посмотрела:

— Это же Емельян Миклашин и Борис Макарычев...

И мы, оставив свои дела, заторопились к Тиманковым. Дед Михайла стоял у печи и растерянно улыбался. Наталья плакала от радости. Борис успел раздеться и левую руку держал на марлевой перевязи:

— Повоевал я немного, но германец мне руку изуродовал: пуля наскрозь пробила. Страсть, как не хочется еще раз в грязные окопы лезть!

Мать спросила:

— А разве ты не совсем пришел?

— Только на шесть месяцев отпустили, а потом дохтора скажут, куда я годен: воевать или с огорода ворон гонять!

Насмотревшись на Бориса, мы с матерью пошли к Миклашиным. Оказалось, что Емельян отвоевался. Немецкая разрывная пуля снесла ему левый локоть. Доктора сложили раздробленные косточки, кожу зашили, и Емельян остался с рукой. Правда, она не сгибалась, не слушалась, но Емельян все равно радовался:

— Ладно хоть таким из адского огня вырвался! Пусть левая рука бездельная, но ведь правая-то в целости! Я могу топор держать, лошадью править и семена на загоне рассевать. Пахать не смогу: соху надо обеими руками держать! Вот боронить могу...

Отец Емельяна дед Алексей жалостливо поглядывал на сына, смахивал с глаз слезу и вздыхал:

— Так, так, сынок! Вот она, война-то, как над тобой надругнулась!

Моя мать спросила Емельяна:

— Ты уж теперь всего нагляделся и многое знаешь; скажи мне, кто такой федхебель?

Я понял: мать допытывается, высок ли чин деверя. Емельян пожал плечами:

— Федфебель? Они есть и добрые и звери. Ладно бы солдата только материли, а то ведь норовят кулаком в зубы? Не довернешься — бьют, перевернешься — бьют...

— Да как же это солдатики терпят?

— Хм! Терпят... И терпят и... Всякое бывает, тетка Анна!

А вечером мать отцу рассказывала:

— Я была у Анашкиных: вот где слез-то! Ихний Егор открытку прислал, а на ней красный крест. Егор пишет, что сидит в плену у немцев. Я деду Анашке сказала: «Да цыкни ты на своих баб! Пусть по Егору не ревут: ведь он жив и после войны, даст бог, домой придет!»

А дед Ананий и без совета моей матери на своих домочадцев ворчал, но они продолжали выть, на всех тоску нагоняли и совсем о скотине забыли. Коровы оставались некормленными, непоенными, недоенными. Бабы плакали, выли, а коровы истошно ревели: не жизнь, а кромешный ад! Ананий схватился за кнут:

— Цыц, бабье! Ревете, хоть уши затыкай. Светопреставление какое-то. А ну брысь из избы и скотину кормите!

Но бабы и кнута не испугались. Тогда дед прикрикнул на внука Мотьку:

— Ты, востроухий, беги кормить скотину! И водицы в корыто налей.

Внук тоже отказался:

— Я в школу собираюсь!

Дед вспылил:

— Вы что? Сговорились меня разорить? Хотите сделать нищим? Нет, в школу ты не пойдешь! Проживешь и без учения! Я не читаю, не пишу и все равно лучше грамотеев живу. И ты, если голова не пустой горшок, без грамоты сытым будешь...

Мотька этому приказу деда обрадовался и перестал ходить в школу. Елизавета Александровна попросила меня:

— Ты живешь рядом с Мотей Анашкиным; зайди и поговори с ним! Пусть завтра на уроки приходит.

Я заглянул к Анашкиным и застал Мотьку во дворе. Мотька колол дрова. Стали мы разговаривать, и только я об уроках заикнулся, как он словно взбеленился: закричал, забранился и то ли нарочно, то ли нечаянно носком топора зацепил мою правую щеку. Я схватился за нее, на руке кровь, но это Мотьку не остановило, и он продолжал на меня покрикивать:

— Мой дедушка не читает, не пишет, а, видишь, сколько у нас скотины? Две лошади, две коровы, два теленка, три свиньи, семнадцать овец да еще ягнята. И хлеб есть! А что у твоего отца? Ничего! Вы с ним грамотные нищие! Ха-ха-ха! И ты нищий!

Я бросился на Мотьку, вырвал у него топор и закричал:

— Замолчи, а то!..

Мотька отскочил к забору и завопил:

— Де-душ-ка-а! Мишка на меня с топором кидается!

Я зашвырнул топор на плоскую крышу сарая и сжал кулаки:

— Не топором, а кулаками тебя, сытое брюхо, измолочу!

Но драться не стал и пошел со двора. Мотька метнул в меня поленом, но промахнулся...

У себя во дворе я снегом смыл с лица кровь. Но когда вошел в избу, мать на меня глянула и чуть не упала:

— Ой, господи вседержитель! Сынок, кто это тебя так отделал? За что?

— С Мотькой Анашкиным дрова кололи, топор с топорища слетел и мне по щеке...