Владимир Великанов - Стригунки

Главный врач показался ребятам человеком более приветливым.

— Значит, делегация? — весело сказал он, входя в комнату. — К кому же вы, друзья, пришли?

Тут проявил себя Мухин.

— К председателю совета нашего пионерского отряда, к Коле Никифорову, — солидно ответил он.

— К Никифорову? К тому, который спас ребенка? — переспросил врач.

— Да, к Никифорову.

— К Никифорову, Зоя Николаевна, пожалуй, одного-двух пустить на минуточку можно, — сказал врач.

Наташа торжествующе глянула на сестру.

Кто пойдет в палату — договорились решать жребием. Судьей вызвалась быть сестра. Она нарвала четыре белых клочка бумаги и два зеленых, спрятала их в Мишину шапку и предложила ребятам тянуть.

Зеленые достались Евстратовой и Птахе. Они живо надели халаты и собрались идти. Наташа передала Инне гостинцы и нож Желткова.

Миша и Инна и в палату вошли на цыпочках. Они шепотом поздоровались с Надеждой Григорьевной и хором спросили:

— Спит?

— Нет, опять сознание потерял.

Миша и Инна бережно положили гостинцы на тумбочку, вдвоем, бочком, сели на один стул и стали смотреть на Колю.

Больной открыл глаза и улыбнулся. Инна нагнулась над ним и прошептала:

— Это я, Евстратова. Ты узнаешь меня?

— Инна… Хорошо…

— И Птаха здесь. Вот он сидит. И ребята. Они там ожидают. Их не пустили, — сказала Инна.

Коля опять улыбнулся.

— А Желтков тебе перочинный нож прислал, — Инна села на кровать и взяла Колину руку. Рука пылала.

— Ты, Инна, со мной посиди. Никуда не уходи, — Коля говорил тихо, почти шепотом. — А мама пусть идет… Ей на работу надо.

— Я не пойду на работу, Николаша, я с тобой буду.

— Нет, иди, мамочка. Ты не спала.

Коля закрыл глаза, потом снова открыл, но уже смотрел не на Инну, не на мать, а куда-то в потолок.

— А в лесу было темно и страшно. Она кричала… — шептал он.

Коля бредил.

— И ты, Птаха, иди, — посоветовала Инна. — И вы, Надежда Григорьевна, идите отдохните. Я подежурю.

Птаха ушел. Надежда Григорьевна немного поспорила и тоже согласилась на часок уйти.

— Я здесь где-нибудь ненадолго прикорну. А ты, верно, есть хочешь? Ведь небось прямо из школы. Ешь, что Кольке принесли. Не до лакомств ему.

Инна от предложения Надежды Григорьевны категорически отказалась:

— Нет, нет! Это ребята прислали.

— Ну, если этого не хочешь, вот тут я булку и колбасы купила.

Надежда Григорьевна протянула девочке сверток, и Инна не отказалась, потому что действительно была голодна.

— Вы можете долго не приходить, — провожая Надежду Григорьевну, сказала Инна, — хоть до ночи.

— Ладно, ладно уж…

— А где ж Евстратова? — набросились ребята на Птаху, когда он вернулся в комнату дежурной.

— Там осталась. Колька попросил, чтоб она с ним посидела.

— Давайте подождем Инну, — предложила Губина.

— Да что ты, с ума сошла? Инка же там вместо Колькиной мамаши осталась, которая всю ночь не спала, — пояснил Птаха.

…Дважды к Коле приходили врачи и сестры. Побывал за это время и старик в очках с золотой оправой, как Инна узнала позже, профессор. Из разговоров врачей, которые, к сожалению, пересыпали свою речь латинскими терминами, Инна поняла, что они встревожены. Коле не помогал даже какой-то новейший антибиотик. Инна узнала также, что воспалительному процессу в легких сопутствуют какие-то болезни тоже с латинскими названиями.

Когда Коля снова пришел в себя, то сразу спросил:

— Ты здесь, мама? А, это ты, Инна? — Потом, помолчав, продолжал задумчиво, словно в бреду: — Я и не знал, Инка, что ты такая хорошая… И совсем не гордая… И с Губиной хорошо, что помирились…

Коля снова закрыл глаза и впал в беспамятство. Инна склонилась над ним и прикоснулась губами к его лбу. Лоб Коли был горячим и влажным.

Несмотря на протесты врачей и уговоры Надежды Григорьевны, Инна просидела у Колиной постели до позднего вечера. Лишь один раз — это было часов в семь — она выскочила в комнату дежурной, чтобы предупредить по телефону мать о том, что задерживается по очень важному делу.

Около одиннадцати часов вечера Надежда Григорьевна выпроводила, наконец, Инну домой.

Инна вышла из больницы и остановилась. Окна соседнего лечебного корпуса, где электричество было давно погашено, горели серебряными квадратами — отблесками лунного света. Снег больничного парка поголубел, деревья казались черными-черными, и на фоне неба можно было без труда разглядеть каждую, даже самую маленькую веточку. А в небе, купаясь в светлых быстробегущих облаках, царствовала большая луна.