Александр Маринов - Детский дом

— Позвольте! — вновь взволновался Олегов. — О каком исключении может идти речь? Что я слышу!　

Профессор явно расстроился: мои попытки успокоить его не привели ни к чему.　

— Как все получилось? — горячо продолжал он. — Ко мне после лекций всегда подходят студенты с вопросами. И не только по истории. У некоторых я обнаружил интерес к литературе, поэтому и счел возможным дать им те книги, которые затруднительно получить в библиотеке. Когда я разрешал юношам брать свои книги, то полагал, да и сейчас полагаю, что тем самым помогал им стать разносторонне образованными людьми. Оказывается, я чуть ли не подрывал основы государственности? Тогда первого покарать надо меня!　

«А над вами кое-кто и хочет занести секиру», — подумал я и сказал:　

— Семен Андреевич, а ваше мнение о поэзии Сергея Есенина?　

Олегов задумался.　

— Честно говоря, — сказал он, — я не целиком приемлю этого выдающегося поэта. Есть у него блестящие стихи, но уж слишком много кабацкого дыма… Но к ниспровергателям наших устоев его относить нелепо, хотя бы потому, что эти новые устои он воспринял и по-своему воспел.　

— Ну а Брюсов? Это же один из зачинателей декадентства? — прервал я профессора новым вопросом.　

— Но так же нельзя, товарищи, — возмущенно развел руками Олегов. — Брюсов — и декадент! И вы ставите на сем точку. — Профессор даже фыркнул от негодования.　

— А ну-ка, юноша, как вам придутся такие строфы, — и немного нараспев Олегов продекламировал:　

— Ну как? А ведь это Брюсов 1924 года. Вот такого Брюсова мои подопечные и изучали.　

Я вынул блокнот и записал стихи.　

— Вот еще запишите, пригодится для бесед…　

— С Брюсовым мне уже ясно, Семен Андреевич.　

— Тогда несколько слов о Блоке. Это прежде всего…　

Профессор был явно в ударе, и минут за пятнадцать краткой лекции, сопровождавшейся декламацией, я получил все, чтобы развеять любые сомнения в преданности поэта народной власти.　

— Семен Андреевич, поэму Александра Блока «Двенадцать» мы даже в школе-семилетке читали.　

— Это хорошо, товарищ секретарь. Прошу вас уяснить: никаких тайных сборищ и в помине не было. Студенты читали взятые у меня книги и открыто обсуждали их. Вам это легко проверить и установить.　

— Это все так, — опять заговорил я. — Ошибка ребят, по-моему, состоит все же в том, что они обособились от коллектива в свой кружок. Я слышал, что в университете существует литературное общество. Верно?　

— Верно. И весьма приличное.　

— Так что же мешало ребятам познакомиться с тем же Есениным в рамках этого общества? Вот в Юридическом институте обсудили недавно его творчество: многое критиковали, но и хорошее говорили. Знаете, Семен Андреевич, узкие кружки иногда порождают односторонность и некритичность восприятия, идеализацию. Мы имеем сигнал, что одна студентка, не в меру начитавшись стихов Есенина, травилась.　

Лицо профессора Олегова изменилось:　

— Что вы говорите? Не слышал.　

— Об этом мне сообщили здесь, в университете.　

— Гм… — профессор был явно смущен. — Не ожидал. Действительно, надо разобраться.　

Добрый час ходили мы с профессором по Менделеевской линии вдоль почти полукилометрового здания бывших двенадцати коллегий и нынешнего университета, обсуждали происшествие. Я все же победил в себе робость перед профессором и держался свободно. Со мной он простился доброжелательно, крепко пожал руку.

Я спросил у него совета, с кого из ребят лучше начать опрос. Он ответил:　

— С любого. Впрочем, самый любознательный из них Кондрат.　

С Кондратом я встретился в университете после занятий. Он оказался рослым, но сутулившимся парнем. Ходил Кондрат, чуть наклонив голову, смотрел исподлобья; глаза — умные, насмешливые.　

— По делу о «конспиративном кружке»? — встретил он меня вопросом. В голосе его я уловил явную иронию.　

— О кружке, — подтвердил я.　

Разговор происходил в пустой аудитории. Форточка была открыта, но помещение еще не успело проветриться. Мы сидели друг против друга за небольшим черным столом.　

— Слушаю вас, Кондрат.　

Кондрат пожал плечами.　

— А что мне говорить? Со мной уже беседовал товарищ из горкома комсомола, еще раз повторить все сначала?　

Я терпеливо молчал.　

— По его словам, я и мои друзья — чуждые элементы в организации и от нас следует поскорее освободиться. Вы, конечно, товарищ секретарь райкома, все это подтвердите? Спайка у вас железная. Так что песня, как говорится, спета и толковать больше нечего.