Александр Маринов - Детский дом

Между прочим, таким же образом расстались со своими теплыми вещами и многие другие педагоги. Все, что можно было, они в трудные годы обменивали на продукты, чтобы прокормить свои семьи…

Преподавательница русского языка и литературы Нина Васильевна Кузнецова, красивая, немного «старорежимная» в нашем тогдашнем понятии женщина, поражала нас своей доброжелательной выдержкой. Тех, кто не знал урока, грязно писал в тетрадях, она не ругала, не поднимала на смех. Только посмотрит укоризненно и скажет: «Неужели тебе самому не стыдно?» Это действовало сильнее грозной нотации, учительницу боялись огорчить. Редко повышала она голос, и все же дисциплина на ее уроках была отменная.

Невиданное дело: многих из нас не радовал звонок на перемену — с таким интересом занимались мы с Ниной Васильевной. Она привила нам любовь к литературе, к родному языку. О себе, во всяком случае, я это могу сказать с уверенностью.

Я любил слушать Нину Васильевну с закрытыми глазами. Читает она Пушкина — и ты видишь отважного Руслана, вступившего в бой с коварным Черномором, многоязыкое войско Пугачева. Мой сосед по парте толкал меня локтем в бок, а на перемене издевался: весь урок, дескать, проспал. Я клялся, что не дремал ни минуты, и до мельчайших подробностей пересказывал все, о чем шла речь на уроке.

— Во дает Косой! Во заливает! — восторгался сосед. — Дрыхнет, провалиться мне на месте. С закрытыми глазами сидит. А почему все знает — не пойму. Может, такой гипноз… или колдует.

Вот и в эту среду я с удовольствием бежал после завтрака на урок литературы. Нина Васильевна еще накануне предупредила: сегодня у нас выступит ленинградский докладчик из Пролеткульта: вы можете задать ему интересующие вас вопросы.

Для нас гости не были новинкой. Перед школьниками старших классов выступали Алексей Толстой и Вячеслав Шишков, рабочие с железнодорожной станции, командиры местного военного гарнизона.

На урок Нина Васильевна пришла вместе с толстощеким председателем проверочной комиссии, которого мы уже третий день видели в школьных коридорах и совсем перестали опасаться. Удивляла нас только его манера говорить: председатель так энергично встряхивал головой, что с его крупного носа валилось пенсне, которое он тут же ловко подхватывал пухлой рукой. Вместе с ними порог класса переступил высокий худощавый молодой человек с буйной копной волос, в бархатной блузе с пышным синим бантом. Двигался он невероятно быстро и при этом сильно размахивал длинными руками. Нина Васильевна назвала нам вошедших с нею й предоставила слово, как она выразилась, своему коллеге по литературному цеху.

— То, что я коротко изложу вам, ребята, — начал он, словно с кем споря, рубя ладонью воздух, — необходимо… совершенно необходимо для того, чтобы вы лучше и полнее участвовали в строительстве новой пролетарской культуры. Ваши умы в опасности. Мы не имеем больше права пускать на самотек воспитание молодых. Мы обязаны со всей ответственностью довести до вашего сознания: старая русская классическая литература не отвечала требованиям народа и не отражала его жизни. Вся она была «дворянско-помещичьей». Пушкин писал главным образом о похождениях разных пресыщенных Онегиных и Гриневых; Лермонтов был аристократом и повествовал о народе снисходительно; Некрасов — сам из помещиков, крепостник; Лев Толстой — граф, утонченный аристократ, воспевал высший свет; Тургенев не скрывал своих симпатий и один из своих романов так и назвал: «Дворянское гнездо»; Чехов — певец упадочничества. Мы должны критически относиться к наследию этих классиков. Пролетариату от их творчества пользы мало…

Приезжий говорил увлеченно, временами чуть не срываясь на крик, и каждый раз, когда упоминал имя нового писателя, особенно энергично махал правой рукой сверху вниз, как бы отлучая его от нашего общего дела.

Что же это такое? У меня голова пошла кругом. А я считал классиков замечательными писателями, читал с удовольствием. И Нина Васильевна их хвалила. Я удивленно, с тревогой посмотрел на нее. Наша преподавательница, казалось, ушам своим не верила: глаза ее расширились, рот чуть приоткрылся. Лицо председателя комиссии налилось густой краской, он привстал со стула, словно хотел что-то сказать, пенсне слетело с носа, и ему пришлось поспешно подхватывать его рукой.

А докладчик продолжал громить «барскую литературу»:

— Итак, первое, что каждый из вас должен усвоить, это необходимость строить новую пролетарскую литературу на развалинах отжившей старой, — выкрикивал он, вдохновляясь все больше, и кудлатые волосы его, казалось, дыбом встали вокруг головы, — к гнилым нормам прошлого возврата быть не может. С бывшими корифеями дворянско-помещичьей культуры нам не по пути, хотя их некоторые и превозносят.