Андрей Максимов - Солнце на дороге

Хорошая идея. Не ясно только, кто сгорит раньше — я или дверь?

Так. Всё. Надо ломать. Другого выбора нет.

Выбить дверь невозможно. Чем сильнее бить по ней, тем глубже будут вбиваться в землю подпирающие дверь жерди.

Ломать. Но чем?

Вот полка, на которой он лежал. Черная, старая, крепкая. Но все-таки не цельная, а сбитая из отдельных досок.

Надо сломать полку, оторвать от нее кусок, а потом с его помощью выломать хотя бы одну доску в двери. Здесь же есть маленькие щели — может получиться».

Он стал жать на полку что было сил.

Сил было мало.

Еще нажать! Еще! Иного выхода нет.

Слава богу, вроде поддается! Раздался сухой треск — и большой кусок деревяшки оказался в руках полковника.

Он подошел к двери.

Доски, из которых сбили дверь, были пригнаны очень плотно, к тому же щели промазали какой-то вязкой гадостью, чтобы тепло не выходило.

Он еще раз посмотрел в дыру: пустой предбанник.

Сунул в щель деревяшку. Она оказалась слишком хлипкой. Полковник вбивал ее в дверь, но деревяшка ломалась с хрустом, как весенняя сосулька.

Воздуха становилось все меньше. Перед глазами плыли отвратительные желтые круги.

Сил бороться не оставалось. Антошин совершенно не понимал, что делать дальше.

К горлу подступало самое мерзкое чувство, какое только есть на свете, — отчаяние.

— А если он умрет?! — заорал Малко. — Если он там угорит?!

— Значит, не прошел огонь и воду. Значит, чужой. Значит, придется одному тебе идти за молодильными яблоками.

Малко не мог успокоиться:

— Но ведь он умрет!

— Все умрем… — вздохнул Стан.

Палка. Откуда ни возьмись. Хорошая, большая.

Антошин решил: «Это добрая Банная Бабушка мне палку подкинула. Пожалела — и кинула. Почему нет? Может, она добрый человек».

А может, полковник просто не замечал ее раньше? А когда пар рассеялся…

Да какая, черт возьми, разница! Главное, палка крепкая, с обожженным концом. Ею, наверное, угли в печи ворошили.

Антошин схватил палку, сунул ее в дверную щель. Нажал.

Дверь не поддалась.

Нашел другую щелку. Пошире. Пошевелил в ней палкой. Нажал.

Есть! Поддалась доска! Медленно, неохотно, со скрипом. Но поддалась!

Появилась надежда, и вместе с ней открылось второе дыхание. Сейчас здесь, в этом белом вязком чаду, выражение про второе дыхание обретало буквальный смысл.

Еще нажал — доска вылетела.

В парную ворвался, словно ждавший приглашения, воздух.

Дальше стало проще. Выдрал вторую доску. В образовавшееся отверстие сунул руку, отодвинул жерди, которыми была подпёрта дверь, и выскочил в предбанник.

Он стоял — красный обозленный человек с крепкой палкой в руках — и смотрел на Малко и Стана, словно решая, кого из них он будет убивать первым.

— Сволочи! — закричал Антошин. — Урою, гады, обоих!

Стан улыбнулся и тихо произнес:

— Молодец! Огонь и воду прошел. Сдюжил. Значит, настоящий. — Он помолчал и добавил: — Ну, почти настоящий… Огонь, вода, медные трубы… слава то есть. Два испытания прошел.

Полковник плохо понимал, о чем говорит мерзкий старик. Не хотел понимать.

— Еще издеваешься, гад! — закричал полковник и замахнулся палкой.

Понятно, первым будет старик.

А с Малко еще поговорить придется, выяснить, как и откуда в таком маленьком человеке рождается предательство.

Стан спокойно посмотрел на полковника и сказал:

— Я знаю, как найти молодильные яблоки.

— Он знает, — подтвердил Малко. — В этом-то все и дело.

Антошин опустил палку.

Они возвращались в дом.

Вечерело. В сереющем воздухе поселилась тревога — так всегда бывает в это время суток.

Деревня засыпала, как и жила, беззвучно.

Антошин понял: шум в деревне создают животные, птицы, даже жужжащие насекомые, но только не люди. Люди здесь жили тихо, будто боясь потревожить то ли друг друга, то ли окружающий лес. А может быть, эти лесные люди еще не научились заявлять о себе громогласно.

Первым делом полковник выпил вина, закусил творогом. Потом мазюню доел. Всю. До последней крошечки. Не хотелось уже, а ел всем назло, чтобы никому не оставить.

Малко и Стан молча и, казалось, безучастно смотрели на него.

После всего пережитого Антошина потянуло спать. Да и вино еще это тоже… Кажется совсем слабым, а вот ведь — и в бане без его воздействия явно не обошлось, да и сейчас голова туманная.

«Нет, на утро все разговоры надо переносить. Утром — впереди день, ощущение старта, настроение хорошее. Вечером — позади мытарства, ощущение финиша, настроение — упасть и забыться», — решил Антошин.