Владислав Крапивин - Гваделорка

— А в Лужниках был? — спросил Квакер.

— Ни разу. Там все равно сплошная ярмарка. А если матч какой — нибудь, то не попадешь… Некоторые думают, что москвичи только и делают, будто каждый день ходят то в Третьяковку, то в Большой театр. Или гуляют по Красной площади. А я в Третьяковке был все два раза. Один раз с экскурсией, а другой — на выставке, которую мать там устраивала… А в Большом театре — один раз. Отец провел. Просто так туда тоже билет не купишь, не кино… Да и когда? Большинство людей только и знает: работа да дорога туда и обратно…

Квакер молчал (с сочувствием, кажется). И Ваня замолчал наконец. Поднял чемодан.

— Ладно, пошел я… — И посмотрел на оглянувшегося пса. Сказал неожиданно для себя: — Пока, «бывший» Каштан… Ту — убо…

Пес толчком встал. Махнул хвостом. А Квакер изрядно удивился:

— Ты… это что за слово?

— Команда такая. Вроде как «нельзя». Я вспомнил, сказал ему, он и не стал рычать. А потом совсем… как свой…

— Тогда понятно…

— Что понятно? — Ваня опять поставил чемодан.

— У него имя похожее… Матуба…

Бывший Каштан снова махнул хвостом. Раз, другой. Посмотрел на Ваню так, словно хотел сказать: «Понял теперь, в чем дело?» А Ваня… он ничего не понял, но ощутил, будто рядом опять шевельнулся «магнитный стерженек». Тот самый…

— Почему… Матуба?

— Семейный обычай, — охотно объяснил Квакер. — Был в роду у нас, у Григорьевых, давний предок. Сразу и не подсчитаешь какой. Вроде как прадед моего деда. С причудами мужик. Было у него любимое ругательство: «У, Матуба чертова!» В старости нашел он на улице черного бродячего кота, вредного, кусачего, и приручил. И назвал Матубой… Говорят, померли в один день… А потом в родне повелось называть Матубой то кошек, то собак…

Динькнула в душе у Вани мелодия…

Два дня назад бродили с Лоркой по Центральному бульвару, лизали мороженки, говорили про детей капитана Гранта. Ваня, когда узнал, что она не читала эту книжку, почти обиделся: «Столько всего читала, а эту… Она у Жюля Верна самая знаменитая!» — «Я кино смотрела, много серий…» — «Сравнила! Кино и книга!» — «Вань… ну, я не успела. Мне же всего десять с половиной лет…» Его щипнула совесть. «Лорка, да ты не горюй. Кино тоже интересное. Там начало, как в книге. Тоже про бутылку с письмом…» А она вдруг тихонько засмеялась. «Ты чего?» — сказал Ваня. «Песенка снова придумалась…» — «Небось, про волосок?» — понял он. «Да… вот…» — И пропела тихонько:

Ваня…

«Чё?» — сказал он не по — московски, а по — здешнему. От неожиданной неловкости.

«Ты, когда приедешь в Москву, напиши письмо сразу…»

«Я ведь уже обещал…»

«Ты не по электронке, а рукой. Своим почерком…»

«Ладно…» — И сразу защемило от того, что «ведь когда — то и правда я уеду». Но сразу утешил себя: «Еще не скоро…»

А вот теперь оказалось, что скоро. Почти сейчас… Конечно, он успеет попрощаться. А дальше что?

Серое вещество…

Но в мелодии, которая вспомнилась, была не только тоска. Было напоминание. Про бриг «Артемиду».

— На острове Гваделупа есть вулкан Матуба, — сказал Ваня, переглотнув соленый комок. Он готов был объяснить, что это за остров и какая ниточка связала Гваделупу с Туренью. Пусть только Квакер спросит…

Но Квакер сказал без удивленья:

— Вот оно что. Может, и правда…

— Что правда?

— Пра — пра — прадед этот… Павел Кондратьевич Григорьев… вроде бы любил рассказывать, что родом он из каких — то южных краев. Чуть ли не с экватора. Вроде бы его совсем маленьким привезли в Россию какие — то моряки. Ну, никто не верил, конечно. Мол, с фантазиями мастер…

«Неужели…» — словно сказал кто — то рядом с Ваней. И застукало сердце.

— А… по чему он мастер?

— Был он резчик по дереву, дома украшал. Он и этот сарай строил, его узоры на нем. Видел, небось, сколько тут всякой резьбы на старых домах? Но это уже остатки. Почти все рассыпалось, или строители посносили под новые дома… Музейные работнички подбирают обломки, где сумеют… Мы с моим дедом тоже, пока жив был… Вот, погляди, если охота… — Квакер пошел в дальний полутемный угол. Ваня подумал — и за ним… Квакер отодвинул лист фанеры. За этой загородкой оказались прислоненные к стене доски и просто куски дерева. Черные от старости. Все — покрытые глубокой резьбой. Сплетение цветов, солнечных дисков, кистей винограда, листьев и птичьих голов с гребешками…