Владислав Крапивин - Гваделорка

— Зануда, — заявила Лика.

Мальчишки подошли ближе и слушали разговор, стоя по щиколотку в воде. «Лико — Тимкины» отношения не были для них секретом.

Тростик разъяснил:

— Тим надеется, что ты вечером пойдешь с ним на дискотеку «Юные таланты». — Он был беспощаден в своей наивной правдивости.

Тимка поежился и, глядя в заречные дали, сообщил, что вовсе на это не надеется. Потому что у него, у Бруклина, никаких талантов нет, а гениальная Анжелика Сазонова, к тому же, на такие мероприятия никогда не ходит.

— И поэтому ты всюду таскаешься за мной, как дохлая кошка Гека Финна на веревочке.

— Сравнение твое оскорбительно для моей чувствительной натуры, — вздохнул Бруклин, — однако я стерплю и его…

— Иди окунись, — предложила Лика. Бруклин возразил, что примитивное «окунанье» не погасит жар в его груди. Мальчишки захихикали. Считалось, что Тимка валяет дурака, но… понятно было, что за этим «валяньем» есть что — то серьезное.

Лика достала из сумки пеструю косынку.

— Лорка, иди сюда… — Она заслонила ее от Тимки, сдернула с нее сарафанчик и скрученной косынкой обвязала Лоркину грудь. — Ну, вот. Вполне купальный комплект. Даже по цвету подходит к трусикам.

— Ага! — Вмиг забывшая про свои комплексы Лорка ускакала в воду. Там ее встретили воплями и брызгами. Схватили за руки, за ноги и бросили поглубже.

— Беззаботное детство, — с улыбчивой печалью произнес Бруклин.

— А ты уже зрелый мужчина, да?.. Слушай, ты же говорил, что собираешься в Падерино к деду.

— Я не поехал. Это выше моих сил…

— Почему?

— Потому что как у Александра Сергеича…

— Можно подумать, ты читал «Онегина»!

— Неоднократно. Первый раз в десять лет. Когда услыхал, что этот роман — «энциклопедия русской жизни».

— Кто тебе сказал про такое?

— Папочка цитировал какого — то классика в споре с соседом Львом Семенычем Браухом. По национальному вопросу… Папочка сказал, что достаточно с пониманием прочитать этот роман, чтобы ощутить себя русским на сто процентов… Я взял идею на вооружение.

— А до этого… ты кем себя ощущал?

— До этого русским и ощущал. Но вдруг узнал, что наполовину я еврей, по папе, а по маме — на четвертинку украинец и на четвертинку белорус. Да еще с дальней примесью польской крови…

— И это тебя потрясло?

— Не так уж… Но все же я решил подкрепить свое российское самосознание.

— Подкрепил?

— Конечно! «Онегина» знаю почти наизусть. Вот…

— И ты теперь ходишь за мной, как мадам за Евгением…

— Не искажай смысл… Я хожу как я за тобой. И лелею надежду… да нет, не на дискотеку.

— А на что? — Лика беззаботно примеряла розовую купальную шапочку.

— На то, что ты уговоришь вашего Юрия Юрьевича взять меня в вашу рисовальную экспедицию.

— Ты спятил? Ты же рисуешь, как страус левой ногой!

— А я и не буду рисовать! Я буду техническим персоналом. Палатки, костры, каша в ведре… В обмен на счастливую возможность ежедневно лицезреть ваше сиятельство… Могу стать твоим персональным натурщиком. Даже в обнаженном виде.

— Идиот! Больно нужен ты мне в обнаженном виде!

— Не тебе, а искусству. Вспомни традиции Возрождения…

— Идиот, — снова сказала Лика. — Что ты понимаешь в искусстве? Для тебя вообще нет ничего святого…

— Как это нет? А ты?

— Тростик, иди купайся, — распорядилась Лика. — Незачем ребенку слушать дурацкие разговоры… Или вот что. Возьми мою шапку, принеси воды и вылей на голову этому балбесу. Для охлаждения извилин…

— Щас! — Тростик с резиновой шапочкой метнулся к воде и тут же вернулся с ней, мокрой и отяжелевшей.

Бруклин сел по — турецки и с полной покорностью нагнул голову.

— Лей, — велела Лика.

Тростик подумал и насупился:

— Не… я не буду…

— Почему?!

— Ну, он же даже не сопротивляется… — И Тростик вылил воду себе на ноги.

— Вот еще один святой, — сказал Бруклин. — Твоя школа, Сазонова. А ведь ты могла бы и меня сделать таким…

— Поздно, дорогой…

Тростик сказал, осторожно подняв на Лику глаза:

— А может, еще не поздно? Он ведь еще не совсем большой…

— Вот видишь! — взбодрился Тимка. — Устами младенца… Тростик, ты и правда святой. Только это не к добру. Тебе тяжко будет жить на белом свете…

— Вот еще! — сказал Тростик.