Александр Дюма - Детская библиотека. Том 22

Дело в том, что до того, как я приговорил себя к литературной каторге, охота была моим основным, я бы даже сказал, единственным развлечением.

О той жизни я сохранил лишь два воспоминания.

Одно из них связано с охотой.

— Черт побери! — воскликнул я. — Ваше предложение страшно соблазнительно!

— Жуаньо сообщает о начале охотничьего сезона. Точнее, он написал об этом Этцелю. Этцель же, естественно, не ответил, и теперь у нас есть шанс нагрянуть к нему, как снег на голову!

— К Жуаньо… пожалуй…

— Тогда в чем дело?

Я ушел и спустился с пером в руке.

— Увы! — это единственное оружие, каким я теперь пользуюсь. И охочусь лишь за мыслями. А этой дичи с каждым днем становится все меньше.

— Бросьте вы это перо и поедемте с нами!.. Это займет не больше трех дней: день туда, день обратно и день на охоту!

— Звучит убедительно.

— Ну так решайтесь!

— Я готов, если… если ничего не случится.

— А что может случиться?

— Кто его знает?.. Но только за полтора года, что я здесь, меня уже не раз приглашали на охоту: князь Де Линь в Белей, господа Лефевр в Турней, Букье в Остенде. Я купил две лицензии по тридцать франков каждая, что пять франков дороже, чем во Франции. И что же? Ни Остенде, ни в Турнейе, ни в Белейе я так и не побывал.

— Почему?

— Да потому, что всякий раз что-то мешало…

— Но теперь, кажется, ничего неожиданного произойти не может?

— Если бы…

— Так помолитесь святому Губерту! Пусть защитит и нас от этих самых неожиданностей!

Идея воззвать к святому принадлежала Шервилю.

И вот, словно святой из всей фразы уловил лишь ее конец и захотел продемонстрировать свое могущество, в парадную дверь вдруг позвонили.

— Все правильно, дети мои! — воскликнул я. — Почтовое время!

Жозеф — так звали моего слугу — пошел открывать.

Он был бельгийцем; бельгийцем в полном смысле этого слова, то есть человеком, видевшим в каждом французе своего естественного врага.

— Жозеф, — сказал ему вслед Этцель, — это письмо из Парижа. Порвите его.

Слуга появился через пять минут. В руках он держал огромный конверт.

— Почему вы не сделали того, что я вам велел, Жозеф? — спросил Этцель.

— Это не письмо, сударь, — отвечал тот. — Это телеграмма.

— Час от часу не легче! — воскликнул я.

— Похоже, что охота срывается, — с сожалением произнес Шервиль.

— Друзья! — сказал я. — Вскройте конверт… и сами решите, что мне делать.

Жозеф отдал депешу Этцелю. Тот распечатал ее.

Она состояла из четырех строчек:

«Париж, пятница. Уважаемый Дюма, если я не получу „Совесть“ пятого числа, то, как предупреждают Рауе и Ваез, шестого состоится репетиция неизвестно какой трагедии неизвестно какого автора. Ясно?

Расстроенные Шервиль и Этцель переглянулись.

— Что скажете? — спросил я.

— Вам осталось еще много?

— Половина пятой картины и целиком шестая.

— Все пропало.

— Для меня. Но не для вас же, дети мои!.. Шервиль мне расскажет об охоте. По канве его рассказа Этцель что-нибудь вышьет, и таким образом я получу исчерпывающее впечатление об охоте.

И, взяв перо с камина, я приказал друзьям убрать заряды в ягдташ, ягдташ в шкаф, а ружье в чехол и, тяжко вздохнув, поднялся к себе на третий этаж.

Бог свидетель, как мне хотелось отправиться на охоту! Увы! — никто не мог дописать мою пьесу вместо меня.

5 ноября полный текст пьесы был отправлен в Париж.

6 ноября, утром, посыльный принес мне на дом заднюю ногу косули и коротенькое письмо следующего содержания:

Мой дорогой Дюма,

Посылаю вам часть косули, подстреленной под Сен-Юбером. Сегодня вечером Этцель и я придем к вам на чай. Обещаю охотничий рассказ, достойный истории Робин Гуда.

Жуанье вас нежно обнимает.

Этцель и я жмем вам руки.

Я продиктовал кухарке рецепт маринада, изобретенный моим другом Виллемо, одним из хозяев трактира «Колокол и бутылка», что в Компьене, и снова уселся за прерванную работу.

Ровно в девять часов вечера слуга доложил, что пришли господа де Шервиль и Этцель.

Друзья вошли с видом победителей, чуть ли не под звуки фанфар и барабанной дроби.

Не прошло и пяти минут, как Этцель взял колокольчик, которым я вызываю Жозефа, и позвонил.

— Слово де Шервилю, — объявил он.

— Дорогой Дюма, я привез вам чрезвычайно занятную историю, — начал тот.