Одетт Жуайе - Дневник Дельфины

И он сделал жест, который, видимо, означал необходимость пресечь всякую распущенность или недисциплинированность :

— Никакой пощады! Все только по правилам!

А потом обратился ко мне:

— Садись.

Я села на стул, а он — как судья — уселся за свой письменный стол, помолчал, затем начал меня допрашивать:

— Прекрасно… У тебя, должно быть, есть что сказать мне, а?

Я не могла отвечать.

— Ты проглотила язык? Обычно ты куда как болтлива, если верить твоим оценкам! — и он побарабанил пальцами по папке, лежавшей перед ним на столе. — Ты знаешь, что вы не имеете права бродить по театру без надзирателей или особого на то разрешения…

— Да, месье.

— Следовательно, ты грубо нарушила правила и попала благодаря этому в весьма серьезное положение. Что вы там такое делали наверху во время спектакля?

Я тщетно искала хоть сколько-нибудь убедительное объяснение, но поскольку Дюмонтье проявлял нетерпение, ляпнула первое, что пришло на ум:

— Я забыла книжку в парте.

Дюмонтье усмехнулся.

— Что за книжку?

— Учебник истории Франции.

— Браво! Вы, не колеблясь, нарушили правила, могли провалить выступление, рисковали жизнью… и все это ради учебника по истории Франции! В общем, ты достойна Ордена Почетного Легиона!

Он взорвался. Голос его гремел и тон был угрожающим:

— Ты принимаешь меня за идиота! Послушай хорошенько. Надаль: либо дверь была открыта и кто-то за это отвечает… И ответственный должен быть выброшен из театра… Либо… Я выясню этот вопрос. А ты ответь мне: допустим, вы с Морель пошли за книжкой, но как вы оказались на крыше, почему вы там оказались?

Я собрала все свое мужество.

— Хотели там поиграть…

Казалось, Дюмонтье очень доволен моим ответом.

— Вот, наконец! Мы начинаем понимать друг друга! Вы были одни, Морель и ты?

Я не ответила, и он спросил снова:

— Ну, так вы были одни, Морель и ты?

Я вспомнила о своих подружках: не предать их, не ябедничать! Зачем подвергать наказанию всех, говорили они. Я скажу неправду, чтобы спасти их.

— Да, месье. Мы были одни.

А Дюмонтье продолжал:

— Что касается твоей подруги, сейчас мы о ней не будем говорить. Что же до тебя, то надо отбить у тебя охоту забавляться, особенно здесь — в театре. Я забавляюсь, как ты думаешь? Последний раз спрашиваю: как вы проникли на крышу?

Я призналась:

— Через дверь, где написано «Вход воспрещен».

Дюмонтье еще больше разозлился.

— Это немыслимо! Дверь всегда заперта, таково правило, и это правило строго соблюдается.

Конечно, я ему сказала только часть правды, но то, что я сказала, было правдой. Ложью могло бы стать то, чего я ему не сказала. Но правда заключалась в том, что мы нашли ключ, что кто-то запер дверь, когда мы с Бернадеттой еще оставались на крыше, и что из-за этого мы хотели вернуться через Ротонду, разбив стекла одного из окон.

Дюмонтье не хотел верить, что мы были заперты, я понимала: это из-за того, что он боялся за себя и за тех, кто отвечал за безопасность. Он не хотел и слышать, что туда мы прошли через дверь и только возвращались через окно. И он так взбесился оттого, что я все время повторяла одно и то же, что даже сказал: если бы я была его дочерью, он влепил бы мне пощечину!

В его кабинет вошла дама. Высокая блондинка — инспектор полиции. Дюдю, наверное, и не мечтал увидеть подобного инспектора, да и я тоже. Никогда бы не подумала, что существуют такие приятные на вид полицейские! Но это был еще не повод ей доверять…

Поскольку Дюмонтье ужасно удивился, увидев ее, она пояснила, что дела, в которых замешаны дети, часто поручают женщинам. Но, тем не менее, она ведь полицейский…

Дама очень приветливо посмотрела на меня. Она хотела все знать — и она тоже! Я опять повторила все с самого начала. Это была правда, вот только я не выдала никого из подруг.

Инспекторша сказала Дюмонтье, что увидится со мной позже, а сейчас хотела бы поговорить с ним. Дюдю, казалось, готовится к защите — так, будто его собирались в чем-то обвинить.

— Хорошо, поговорим, мадам. Но предупреждаю вас, мой рапорт уже готов. Все в порядке, он отпечатан в нескольких экземплярах: для дирекции, для социального обеспечения, для страховки, для полиции, если вам угодно…

Инспекторша любезно ответила:

— Да, нам угодно.

Но, должна признаться, ее любезность как-то не успокаивала.

После этого надзирательница отвела меня в столовую. Дюмонтье велел ей не выпускать меня из виду. Он несколько раз повторил: