Михаил Герчик - Солнечный круг

Он осторожно провел рукой по хребту рыбины, стряхнул слизь и счастливо рассмеялся. А щука тяжело шевелила жабрами и судорожно зевала: не хотел бы я сунуть руку в эту пасть, до отказа набитую острыми, как бритва, зубами.

Отец косился на щуку, а сам шлепал и шлепал блесной. Вытащил щуренка, граммов на триста, еще одного, такого же, потом окуня. Смотал жилку и усмехнулся.

— Да, такое чудо не часто удается заарканить. Ишь, и меня зуд разобрал!

— А может, мы ее назад в реку выпустим? — У Ростика хитро блеснули глаза. — По вашей же теории… Тоже — украшение… ну, не земли, так воды, какая разница…

Отец выбил о палубу трубку.

— А что, — спокойно сказал он, — можно б и выпустить. Толку с нее, как с козла молока. Мясо жесткое, деревянное, на уху мелочь, что я вытащил, в сто раз вкусней. Вреда от этой щуки особого в реке не было, она ж там вроде как санитар… Но теперь выпускать опасно. Блесна твоя глубоко засела, пока тащил, все у нее там порвало. Достать не достанешь, обрезать — голодной смертью помрет. Болеть будет, еще других рыб заразит… — Отец сунул пустую трубку в рот. — Щуки и всякой другой рыбы в реке много, спиннингами да удочками ее не повытянешь. А зверя или птицу любую можно выбить. Дай только ружья таким шалопутам… Думаешь, зря государство заповедники да заказники создает? Чтоб люди и через сто лет могли увидеть зубра или там осетра не только на картинке. И спорить тут не о чем, такие пироги. Охота есть охота, рыбалка есть рыбалка… А убийство есть убийство, и иначе это не назвать. Давайте поворачивать к берегу, вон местечко подходящее. Пора завтрак готовить. Кто у нас сегодня главные кашевары? Тима и Виктор? Ну-ну… А из щуки мы чучело сделаем. Поставим в своей штаб-квартире, пусть все любуются и завидуют.

К полудню жара и духота стали просто невыносимыми. Мы разделись до плавок, но все равно было такое ощущение, что ты в парной, закутанный в горячие влажные простыни. На плоту оставался только вахтенный, остальные, уцепившись за бревна, мокли в воде, вялые и сонные, словно рыбы на кукане. Ветер снова улетел к «гремящим сороковым», флаг обвис, парус сморщился — старым и брюзгливым стало у «Кон-Тики» лицо, будто и ему было жарко. Ласточки-береговушки черными тенями летали над самой водой, предвещая дождь, но небо было чистым и блеклым, как застиранная простыня. Только где-то за тридевять земель, у самого горизонта, громоздились безобидные рыхлые облака, похожие на стадо давно не стриженных баранов. Отец то и дело с тревогой поглядывал на них и наконец приказал дневальному, Жеке, поворачивать к берегу. Мы было взбунтовались: ведь нам еще плыть да плыть! — но отец, видно, вспомнил про свое командорское звание и мигом подавил бунт.

— Разговорчики! — рявкнул он. — Идет гроза, нужно выбрать защищенное место, разбить палатку, хорошенько заякорить плот, натаскать хвороста. Работы часа на полтора — успеть бы… Вы мне свои анархистские замашки бросьте, флибустьеры, на рее вздерну!

Можно смело сказать, что с того «исторического» мгновения, когда вспыхнувшая в подвале двухсотваттная лампочка положила конец «эпохе плаща и кинжала», мы все реже и реже вспоминали о тайной организации «Черная стрела», а отца называли командором, только когда хотели подразнить. Слишком много всякой всячины навалилось на нас: ремонт штаб-квартиры, езда на «Москвиче», разборка барака, строительство плота, а теперь еще это путешествие, с приключениями и без… Будешь тут помнить о каких-то детских играх!

Из-за дальнего поворота навстречу нам выскочил пассажирский теплоходик. Был он весь такой аккуратный, беленький, чистенький, словно игрушечный. Пассажиры толпились на палубе, махали нам руками, смеялись. Капитан, молодой, загорелый, с тоненькими черными усиками, в белой нейлоновой рубашке с подвернутыми рукавами и щегольской фуражке с крабом и лакированным козырьком — картинка, а не капитан! — высунулся из рубки, сдернул с носа зеркальные светофильтры и крикнул:

— Эй, на плоту! Куда путь держите?

— К острову Пасхи! — сложив руки рупором, заорал Витька.

— Счастливого плаванья! Не напоритесь на рифы в проливе Лаперуза!

Ах, какой он был остроумный, этот лакированный капитан! Лера даже сделала ему книксен и послала грациозный воздушный поцелуй. Люди на палубе схватились за животы, а капитан скрылся в рубке и сердито загудел. Обиделся… Не понимает, чудак, изящного обращения!

Волны, разбежавшиеся от теплоходика, захлопали по нашему плоту упругими ладонями, изо всех сил пытаясь взобраться па палубу. Дудки, мало каши ваша посудина ела! Вот когда утром и вечером «Ракета» пролетает — это другое дело. Тут мы сами удираем подальше. В первый раз не успели — все барахло намокло. Пришлось потом по вантам развешивать, сушить. «Цирк!» — хохотал Витька.