Николай Назаркин - Мандариновые острова

Так что читать тоже было нечего. Может, телевизор глянуть в холле? Сейчас как раз после тихого часа и перед ужином его включают. Так что я развернулся и поехал. Но мне не повезло — по телевизору шёл какой-то дурацкий фильм, драма какая-то. Кому интересны драмы перед Новым годом?!

Зато у телевизора меня Пашка нашёл.

— В шашки будешь? — предложил он.

— Давай, — сказал я.

И мы резались до самого ужина в шашки.

А когда я вернулся в свою палату, то Вальки Дубца там уже не было. Его кровать стояла заправленной, а вещи были аккуратно убраны в тумбочку.

— За ним дед приезжал, — пояснила тётя Маша, которая привезла ужин. — Ох, и солидный дед! Генерал!

— Да прям уж! — засомневался я.

Чтобы у какого-то там Дубца — и дед-генерал?!

— Точно генерал! — сказала тётя Маша. — Самый настоящий! С орденами. Папаха — во!

И она показала размер папахи.

— Под расписку забрал, — продолжила тётя Маша. — До после праздников. Потом долечиваться будет.

Понятно, да. Наших так иногда родители забирают. Расписку оставляют, что в случае чего — сразу обратно. А пока — на праздники там, или если бабушка из Хабаровска приехала — берут домой. Эх, скорей бы завтра и консилиум уже!

А совсем вечером, часов в девять, в мою одиночную палату зашёл Пашка.

— Пошли, — сказал он. — Зинченко зовёт. К нему приезжали сегодня, зовёт чай пить.

Чай у Зинченко действительно был. Я же говорю — его все любят. И чай всегда дадут. Но что там чай! У Зинченко ещё жареная курочка была, в фольге! Фольга была раскрыта, как серебряный саркофаг, и оттуда пахло на всю палату. И картошка стояла на столе. Варёная, холодненькая, в эмалированной коробке. Белая, масляная, вся пересыпана укропом и чесноком! И колбаса ещё! И винегрет ещё, в литровой банке!

— Налетай, Кашкин! — пригласил Зинченко и взмахнул рукой, в которой была зажата куриная нога.

Прямо как вождь дружественного аборигенского племени куроедов.

— О-о-о! — сказал я. — О-го-го! Вот это я понимаю!

Потом вспомнил ещё кое-что и предложил:

— У меня в холодильнике помидорки маринованные остались. Тащить?

— Всё тащи! — скомандовал Зинченко.

Я и притащил. Помидорчики — там ещё пять штук оставалось — и хрен тоже. Всё, что было. Ну вот, теперь всё честно, теперь никто не скажет, что я на готовенькое приехал. Можно и на курочку навалиться всей душой.

Вот это я понимаю! Йо-хо! Я отпил чаю и закусил курицей. Чай уже остыл в кружке, пока я за помидорками мотался, чуть тёплый был. Но это ничего. Освежающий. Чай «освего», точно! Как инженер Смит пил с остальными колонистами. «Освего» — это же потому, что освежает! И курица ещё. С хрустящей корочкой. Можно легко себе представить, что это никакая не курица, а дичь! Этот… А! Якамар, например. А что, тоже из семейства куриных!

— Эх! — вздохнул Зинченко. — Сейчас бы ещё пивка бутылочку!

— Какого ещё пивка?! — это Светка зашла как раз, медсестра новая. — Я вам покажу — пивка! Вмиг сейчас по палатам разгоню!

Мы с Пашкой притихли, а Зинченко даже не испугался.

— Светочка! — пропел он умильным голосом и сложил руки, как будто молиться собрался. — Радость моя! Не ругайся, а принеси нам лучше хлебушка с кухни, а?

— Совсем ты, Зинченко, совесть потерял! — фыркнула Светка и ушла.

Только хвост её рыжих волос в дверях мелькнул, как лисий прямо.

— Счас разгонят, — вздохнул Пашка, весь перемазанный винегретом.

— Не боись! — подмигнул Зинченко. — Со мной не разгонят!

Тут я прямо раздвоился в желаниях. С одной стороны — всё было так классно и так вкусно, а с другой — прямо захотелось, чтоб вошёл Давид Игоревич или даже Андрей Юрьич и Зинченко бы прилетело по первое число. А то чего он!

Но Давид Игоревич с Андрей Юрьичем у себя дома спали, наверное, уже. А пришла опять Светка. С хлебом. Мы её угостили курицей и помидорчиками, и она ела, смешно выпячивая губы, чтобы на халат не накапать. Хорошо всё-таки, когда медсёстры ведут себя как люди, а не как медсёстры!

За добрым ужином в славной компании наши колонисты засиделись допоздна.

Вторник. А вторник — это у нас что? Вторник — это «профессорский обход»! Так что я рад был, что консилиум тоже попал на вторник. Вот сейчас Андрей Юрьич сам палаты обойдёт, на нас всех посмотрит и, разумеется, решит меня выписать. Не может же он не видеть, что у меня всё хорошо!