Нина Емельянова - Родники

— Девочки, а во что вы играете? — спрашивает Лёля, подходя к нам, поднимаясь на носки и снова опускаясь.

— … Замечательные способности… — слышу я краем уха густой голос Клавдички. — Негде совершенно учить, нужен рояль, учитель… да многое нужно.

Клавдичка машет рукой и закуривает вынутую из коробочки папиросу. Женщина — и курит! Это очень удивительно.

— А он? — спрашивает отец.

— Работает один, тянет, как вол. На приём к нему за двадцать вёрст идут. А то сам пойдёт: ломит по грязи, по любой погоде; чуть не замёрз в степи прошлую зиму. Ноги отморозил, едва оттёрли… Любят его.

— Не женился ещё?

— Ну, едва ли женится: однолюб. Не надышится на неё! Это же форменный портрет матери! — Клавдичка показывает глазами на Лёлю, оживлённо рассматривающую мою куклу Марфушу. Вот интересно: девочка рассматривает чужую куклу, но как она это делает! Она приподнимает Марфушу над собой, заглядывает ей в курносенькое лицо, кивает ей и говорит: «Здравствуйте, Марфуша! Какие у вас растрёпанные волосы!» Марфуша кланяется ей и… тоненьким голосом отвечает: «Моя мама меня не причёсывает и не одевает…»

— Это правда? — спрашивает меня Лёля взрослым тоном и качает головой на мою нахмуренную физиономию.

— Видите, Марфуша мне сказала при всех, она не жаловалась, но правда, со своей дочкой вы обращаетесь… как мачеха.

Лёлино выразительное личико чуть-чуть омрачается, она садится между ними, отодвигая Митюшку, и он радостно уступает ей место. Болтая длинными ногами и стукая башмаками о край сундука. Лёля говорит:

— Мачеха — это когда у детей не родная мама, а чужая. Моя мамочка умерла, я её даже не помню. Тогда была какая-то тяжёлая болезнь, и мамочка вместе с папой лечили людей. Мамочка заразилась и умерла. Но папа сказал, что «никогда другая мама не войдёт в наш дом»…

— А Клавдичка кто?

— Тётя Клавдичка — это тётя Клавдичка! — уже смеётся Лёля. — Она папина сестра, только не двоюродная, а родная. И как-то так выходит, что я тебе тоже какая-то сестра… А что вы сейчас делали? — спрашивает она Дуняшу.

— Нам её папа сказку рассказывал про Василису Прекрасную, — отвечает Дуняша.

— А ты чего сидишь так смирно? — Лёле надо всех расшевелить, она взъерошивает митюшкины волосы и задумывается. — Мы тебя сейчас женим на Марфуше! — решает она. — Я видела, как справляют свадьбу. Это очень интересно!

— Не хочу, — отнекивается Митюшка, но Лёля сажает Марфушу рядом с ним, отходит немного, смотрит и вдруг бежит к маме.

— Тётя Груня, — говорит она, — нам надо подвенечное платье. Что можно взять?

— Возьми вон кисейную занавесочку…

Лёля деловито берёт из стопы только что выглаженного мамой белья занавесочку, говорит, что она «годится», и прикладывает её к марфушиным волосам. От тяжести занавески парик Марфуши, давно уже отклеившийся и надеваемый, как шапка, слезает совсем и обнаруживает круглое, срезанное отверстие в пустую марфушину голову. Там виден валик с грузиком, соединяющий оба глаза. Когда-то она с помощью этого валика могла закрывать и открывать глаза, но это было давно, и сама Марфуша не помнит, что у неё было это свойство; теперь в ней что-то испортилось.

— Да, — говорит Лёля. — Это теперь уже не Марфуша, а грудной ребёнок: уа-уа…

И, смешно сощурившись, она подхватывает Марфушу, закутанную в занавеску, качает её, как ребёнка, и поёт, обращаясь к Мите:

— Лёля! — говорит от стола тётя Клавдичка. (Раз Лёля назвала мою маму тётей, наверно, мне надо так называть Клавдичку!). — Пошли бы вы хоть в кухню, ведь невозможно разговаривать.

— Лёля, — говорит мой отец, — а ну-ка подойди сюда! — Он смотрит на неё внимательно и берёт из футляра скрипку. Он задумчиво прижимает скрипку подбородком, долго держит смычок в руке и потом берёт одну ноту.

Он кивает Лёле.

Поняв его, она легко и свободно серебряным голоском поёт эту же ноту. Отец, скосив на неё глаза, переходит к другой ноте.

И эту Лёля берёт легко, весело, ей это доставляет удовольствие.

— А ну, вот так…

Отец играет какую-то прелестную мелодию, много раз слышанную мною, которую я не могла спеть даже приблизительно. Серебряный голос Лёли звучит, как скрипка, даже ещё лучше.

— Флейта! — одобрительно говорит отец.

И тут я вижу, что Лёля испытывает удовольствие не оттого, что мы трое слушаем её, она больше не «представляется», она радуется сама для себя. Какое-то незнакомое чувство тянет меня к этой девочке и одновременно отталкивает. Мне не хочется, чтобы она была у нас, и вместе с тем я не могу глаз отвести от её весёлого круглого личика с открытым розовым ртом, откуда звучит звонко, как флейта, её голосок.