Вера Адлова - Мирка

— Скоро холода начнутся, — вздохнула мама и остановилась у окна. — Утром река была в тумане.

Потом она села пить чай со своим любимым клубничным джемом и рассказывала Мирке, как трудно ей жилось на старой квартире. Сейчас за окном светило солнце и рассказ ее звучал как сказка, в которую никто не верит, но слушать приятно.

— Бывало, в комнате холодище, все лежат под перинами. — Мама взяла немного масла и начала в раздумье намазывать его на ярко-красное варенье. — До вещей противно дотронуться, такие они влажные и холодные. За окнами ночь, от звезд веет холодом, люди торопятся, свет в окнах загорается медленно, будто нехотя. В Панкрацком депо гудят голоса. Говорят-то о всякой ерунде, но из-за холода и темноты как-то бранчливо. Здесь вставать по утрам будет приятнее, тепло. — Мама налила себе второй стакан чая. — В старой квартире изо всех щелей тянуло холодом, гуляли сквозняки.

«О Господи, — пришло Мирке в голову, — почему холодом всегда тянет, самоубийства совершаются, проступки допускаются, чувства нас заставляют метаться и совесть грызет, почему никому не придет в голову заявить, что чувства его толкают, что рекорд он сломал или, или…» На этом ее фантазия иссякла. Она подчиняется голосу матери, слушает и смотрит, как мать ходит легкими шагами по комнате и мгновенно устраняет беспорядок, оставленный Миркой, играючи убирает разбросанные и забытые ею вещи.

В проходной стоял низенький старичок, ну, конечно же, это был он, Лойовачек! Это была хорошая примета.

В старой узкой улочке, где Мирка раньше жила, был мясной магазин пана Карела Дуды. Мама часто о нем рассказывала. На красном щите был изображен серебряный лев с топором, а на мраморе за витриной красовались два гипсовых поросенка, между ними были расставлены разные фигурки, сделанные из пожелтевшего сала. К восторгам прохожих пан Дуда относился безразлично, как будто такая мелочь не стоила и разговоров, но когда он чувствовал, что появилось подходящее общество, он втыкал огромный нож в колоду, клал подбородок на скрещенные руки, покоящиеся на длинном ноже, воткнутом в нее, и сообщал, что он принес свой талант в жертву ремеслу. Мама всегда над этим смеялась. Лица хозяек выражали сочувствие, а пан Дуда жалобно продолжал свой рассказ, отрезал куски мяса на жаркое, и сообщал, что должен был бы идти в академию художеств. «Посмотрите, какое великолепное мясо для антрекота, только это ведь ремесло… может быть, вы хотите сала?»

В доказательство того, что в нем умер художник, он лепил из сала комические фигурки водяных, чертей, дедов-морозов, рыцарей. Потом они красовались среди розовых гипсовых поросят, пока энергичная пани Дудова не растапливала их.

Пан Дуда от этих занятий и сам стал походить на рыцаря, вылепленного из сала.

И сторож выглядел точно так же, как блаженной памяти пан Дуда. Это был самый настоящий Лойовачек. Правда, об этом знала только одна Мирка, остальные же думали, что это настоящий сторож.

Возле сторожа стояла Дана и рукой махала Мирке. Когда они переоделись, пришел мастер Пивонька. Как всегда, он строго смотрел поверх очков в стальной оправе и объявил, что настало время познакомиться с глубокой печатью и наконец приступить к фотографии.

Он не повел их в подвал, хотя, казалось бы, «глубокой печати» положено обретаться именно там. В помещении, куда он привел Мирку, вообще ничего не печаталось, уже это само по себе заслуживало внимания. Он подвел Мирку к широкоплечему толстому мужчине в белом халате и сказал, что привел эту девушку к нему на обучение, из нее должен выйти фотограф.

Широкоплечий мужчина в белом халате молниеносно произнес, что у него нет времени возиться с какой-то трясогузкой, что у него горит план и полно всякой писанины, которая ровным счетом никому не нужна.

Мастер Пивонька даже рта не открыл, он посмотрел через очки на Мирку и на мужчину в белом халате, пожал плечами и ушел.

«Это удивительно, что на таком предприятии, где с утра до ночи все шумит, грохочет, стучит, свистит, где работает столько машин, где появляется чувство, что часовые стрелки здесь должны вращаться быстрее, это удивительно, что в таком безумном круговороте можно заниматься делом, от которого человека одолевает скука. К примеру ретушеры. Святая Мария, я бы на такой работе сбесилась. С шести до двух сидеть перед стеклом, на котором лежит негатив, и час за часом наносить маленькой кисточкой микроскопические точки тюп, тюп, одну рядом с другой, тысячи, миллионы точек нанести, чтобы из одной плохой фотографии вышла хорошая репродукция. От этого с ума сойти можно. Одну пленку отложила, а другая уже ждет. И снова кисточку в руки, тюп, тюп. О Господи, лучше уж готовить кнедлики.