Юрий Олеша - Три Толстяка

— Стой! — и поднял высоко факел.

Все посмотрели наверх. Там чернела зеленая крона дерева. Листья не двигались. Была тихая ночь.

— Видите? — спросил гвардеец грозно. Он потряс факелом.

— Да. Что-то розовое…

— Маленькое…

— Сидит…

— Дураки, — знаете, что это? Это попугай. Он вылетел из клетки и уселся там, черт бы его побрал.

Караульный гвардеец, поднявший тревогу, сконфуженно молчал.

— Нужно его снять. Он переполошил всех зверей.

— Верно. Лезь, Вурм. Ты моложе всех.

Тот, кого назвали Вурмом, подошел к дереву. Он колебался.

— Лезь и сними его за бороду.

Попугай сидел неподвижно. Перья его розовели в гуще листьев, освещенной факелами.

Вурм сдвинул шляпу на лоб и почесал в затылке.

— Я боюсь. Попугаи кусаются очень больно.

— Дурак!

Вурм все-таки полез на дерево. Но на половине ствола он остановился, удержался на секунду и потом скользнул вниз.

— Ни за что, — сказал он. — Это не мое дело. Я не умею сражаться с попугаями.

Тут раздался чей-то сердитый старческий голос. Какой-то человек, шаркая туфлями, спешил из темноты к гвардейцам.

— Не нужно его трогать! — кричал он. — Не тревожьте его!

Кричавший оказался главным смотрителем зверинца. Он был большой ученый и специалист по зоологии, то-есть знал в совершенстве все, что только можно знать о животных.

Его разбудил шум.

Он жил тут же, при зверинце, и прибежал прямо с постели, даже не сняв колпака и даже с большим блестящим клопом на носу.

Он был очень возбужден. В самом деле: какие-то солдаты осмелились вмешиваться в его мир, какой-то олух хочет хватать его попугая за бороду!

Гвардейцы расступились.

Зоолог задрал голову. Оп тоже увидел нечто розовое среди листьев.

— Да, — заявил он. — Это попугай. Это мой лучший попугай. Он всегда капризничает. Ему не сидится в клетке. Это Лаура.

— Лаура! Лаура! — стал он звать тоненьким голоском. — Он любит ласковое обращение. Лаура! Лаура! Лаура!

Гвардейцы прыснули. Вообще, этот маленький старичок в цветном халате, в ночных туфлях, с задранной головой, с которой свисала до полу кисть колпака, представлял забавное зрелище среди громадных гвардейцев, ярко пылавших факелов и воя зверей.

Потом произошло самое смешное. Зоолог полез на дерево. Делал он это довольно ловко, — очевидно, не в первый раз. Раз-два-три, — несколько раз мелькнули из-под халата его ноги в полосатом белье, — и почтенный старик очутился наверху, у цели своего не дальнего, но опасного путешествия.

— Лаура, — снова сладко и льстиво пролепетал оп, и вдруг… пронзительный его выкрик огласил зверинец, парк и всю окрестность по крайней мере на целый километр.

— Дьявол!

Так закричал он. Очевидно, вместо попугая, на ветке сидело какое-то чудовище.

Гвардейцы отпрянули от дерева. Зоолог летел вниз. Случай, в виде короткой, но довольно крепкой ветки, спас его. Оп повис, зацепившись халатом.

О, если бы другие ученые увидели теперь своего почтенного собрата в таком виде, то, конечно, они отвернулись бы из уважения к его лысине и знаниям! Уж слишком неприлично задрался его халат.

Гвардейцы обратились в бегство. Пламя факелов летело по ветру. В темноте можно было подумать, что скачут черные лошади с огненными гривами.

В зверинце тревога улеглась. Зоолог висел без движения. Зато во Дворце началось волнение.

Три Толстяка за четверть часа до появления на дереве таинственного попугая получили неприятные известия:

«В городе беспорядки. У рабочих появились пистолеты и ружья. Рабочие стреляют в гвардейцев и сбрасывают всех толстяков в воду».

«Гимнаст Тибул на свободе и собирает жителей окраин в одно войско».

«Множество гвардейцев ушло в рабочие кварталы, чтобы не служить Трем Толстякам».

…О, если бы другие ученые увидели теперь своего почтенного собрата в таком виде!..

«Фабричные трубы не дымят. Машины бездействуют. Шахтеры отказываются лезть в землю за углем для богачей».

«Окрестные крестьяне воюют с владельцами поместий».

Вот что доложили Трем Толстякам министры.

По обыкновению, от тревоги Три Толстяка начали жиреть. На глазах у государственного совета, у каждого из них прибавилось по четверть фунта.

— Я не могу, — жаловался один из них. — Я не могу… Это выше моего терпения… Ах! Ах! Запонка впилась мне в горло…

И тут с треском лопнул его ослепительный воротничок.