Федор Кнорре - Черничные Глазки

Ковыляя потихоньку, он стал таскать к печке дрова, чтобы хватило на всю ночь и даже с запасом, потом присел перед огнём погреться и опять взялся за газету, но, к сожалению, в ней не было ничего нового, он выучил её наизусть. Тогда он пошарил в рюкзаке, потом по карманам куртки, вытащив все бумажки, обрывок журнальной странички с картинкой, и нашёл конверт, сильно помятый, надписанный собственной рукой. Он долго с недоумением его рассматривал, наконец распечатал и медленно прочёл. Письмо было короткое, весёлое, очень толковое. То самое, которое он писал в сторожке у пристани в то время, как дед с матросом гонялись за петухом. Написал и в суматохе позабыл отдать студенту, которому передал пакет с плёнкой.

Как он мог забыть! Так хорошо и точно в письме объяснялось, на какой пристани он сошёл с парохода и, значит, где его нужно искать в случае чего. Теперь в редакции получат только бандероль с плёнкой из Новосибирска, а в каком пункте Сибири искать самого Филиппа, никто не имеет понятия!

Как он мог позабыть отдать письмо!.. Он думал и раздумывал над этим вопросом очень долго, потом швырнул письмо в печку и снова поплелся за дровами с таким чувством, точно ему приложили пригоршню снега между лопаток и оттуда идёт по всему телу какой-то противный холодок.

«Я одинокий, всеми брошенный, никому не нужный неудачник, — уныло думал Филипп, — ничего у меня не получилось из того, о чём мечтал. У людей получается, а у меня нет. Теперь уж совершенно ясно, что надеяться мне не на что, не на что…»

Около того дерева, где происходила его схватка с белкой (тоже такая неудачная, нелепая!), он увидел на снегу какой-то комочек.

Белка! Он подковылял поближе, ожидая, что она вот-вот убежит.

Но она сидела на снегу, уронив хвост на снег, и смотрела, опустив голову, тоже на снег. Всё это было странно. Когда он подошёл, белка вздрогнула, подняла голову, повернулась, тремя лапками вцепилась в шершавый ствол дерева, рванулась вверх и вдруг упала обратно на снег, медленно пошевелилась, снова села с опущенным хвостом и уставилась на него выпуклыми чёрными, как две черничные ягодки, глазками.

Одна лапка у неё безжизненно висела, похожая на крошечную детскую руку в меховой рукавичке.

Филипп нерешительно взял и поднял её с земли, ощутив под мягкой шкуркой тщедушное, тощенькое тельце, тоненькие косточки.

Бельчонок (это, кажется, была не взрослая белка), повернув голову, смотрел ему в лицо блестящими глазками, а здоровой лапкой, маленькой и очень холодной, уцепился ему за палец. И только когда Филипп задел нечаянно его больную лапку, испуганно вздрогнул и тихонько зашипел.

Филипп принёс бельчонка в избу и пустил на пустую нару. Тот отковылял в сторонку и забился в угол.

«Тоже инвалид, вроде меня», — подумал Филипп и вспомнил, как на пароходе матросы рассказывали о том, что было в их прошлый рейс. Стая смертельно усталых белок переплывала широкую реку. Целые толпы оголодавших зверьков у них на глазах прыгали в холодную воду и плыли, плыли через широченную реку, убегая из голодных мест. Многие так ослабели и устали, что, не обращая внимания на людей, карабкались на баржу, залезали в лодку, чтоб передохнуть. «Наверное, и этот из них. Потому он и тощенький такой…»

— А дразнился зачем? — стараясь ожесточить себя, грубо сказал он бельчонку.

Но тот сидел и смотрел своими чёрными глазками, наверное старался высмотреть, что его ожидает: жизнь или смерть от этого великана.

— Ну чего глаза вылупил?.. Я на тебя охотился, вот и подшиб. Понял?.. А ты, чего доброго, поиграть со мной хотел? Ну и дурак.

Он лёг и отвернулся к стене, чтоб больше не видеть ничего, но проспал недолго — ночи были длинные и сна просто не хватало на всё время темноты.

Подкинул хворосту в огонь и, когда тот затрещал, разгоревшись ярким пламенем, увидел опять в углу бельчонка.

Тот сидел, как бы примирившись со своей участью, и пристально смотрел, точно всё пытался сообразить: «Что это со мной случилось?»

Филипп оторвал от грязного носового платка две узенькие полоски, чтобы перевязать лапку. Но и эти узенькие оказались непомерно широки. Он их перервал пополам в длину. Бельчонок больше не шипел, дал ощупать, потянуть лапку и туго её перевязать.

— Подумаешь, нежности! — говорил Филипп. — Уж и раскис!.. А на снегу тебе лучше замерзать?.. — Он положил комок пакли в плетушку, сунул туда бельчонка и поставил перед ним консервную жестянку с водой. Сделав всё это, он сурово объявил: — Ну, вот, всё тебе сделал, а теперь как хочешь. Понятно?