Если он помышлял о браке, что следовало о нем думать? Или ему была по вкусу посредственность этого дома? В таком случае он сам был только замаскированный или вылощенный Барбленэ, менее естественный и менее симпатичный. Или под скромной внешностью этой семьи он пронюхал хорошее приданое, и это низкая душа? Я вспомнила, как он перелистывал мои ноты, выгибал, округлял толщу тетради о ладонь. Этот жест, который мне понравился, казался мне теперь слегка противным. Я смотрела на прекрасную блестящую бумагу, как бы ища на ней отпечаток жирной кожи.
Когда я вернулась к своей чашке чая, эта мысль еще занимала меня. Я ничего не имела против того, чтобы поддерживать ее, хотя бы для того, чтобы не так ощущать утомительную банальность обращенных ко мне слов и моих ответов на них.
Этот господин кажется мне «изящным», говорила я себе, и продолжает казаться мне изящным, несмотря на мои предыдущие размышления. Отчего это зависит? Ведь полезно проверить впечатления, от которых будет зависеть наше отношение к людям. Сама я вынесла мнение о нем согласно моему понятию об изяществе или же взглянула на него глазами всех вообще? Подумала ли я по доверенности за особу из газетного киоска, или за продавщицу табака, или за пассажиров, сидящих в купе, куда вошел г. Пьер Февр? Скорей всего, не взглянула ли я на него глазами Март или Сесиль?
Разумеется, он одет со вкусом, но до сих пор я никогда не задумывалась над тем, каков мой вкус в вопросах мужского платья.
Его костюм, вероятно, стоил не дороже костюма папаши Барбленэ; и, мне кажется, он старее. Он не такой уж модный и не так уж хорошо скроен. Но в его складках есть что-то живое, веселое, определенное, это не просто скучные изломы материи. Сама материя, кажется, черная, выбрана удачно. В сочетании с небольшим черным бантом галстука она оттеняет бледность лица, придает больше веса взгляду. Но прежде всего она напоминает о вечерах, о нарядах, о ярко освещенной толпе, а так как на ней заметна носка, потертость, легкие следы пыли или пепла, то мысль о торжественности быстро прикрывается чем-то более свободным. Пресная светская элегантность словно осталась позади. ТО же движение души, которое только что вызвало блестящую жизнь и породило ее биение, заканчивается равнодушием и презрением.
Но можно ли придавать такое значение признакам, быть может, случайным? Чего стоят его лицо? Глаза показались мне довольно красивыми. Я готова даже сказать — очень красивыми. Но можно встретить множество других, не менее глубоких, не менее блестящих и которые не спасают пошлого лица. Есть даже красота глаз, которая странно сочетается с низкими помыслами о счастье…
Может быть, черты лица в целом изящны. Возможно. Я в этом еще не уверена. Я отлично вижу, почему это бритое лицо не лицо священника. Но что же мешает мне думать, что это не лицо актера маленького театра или лакея? Надо иметь мужество спросить себя об этом.
Я дошла до этой точки моих размышлений, когда по легкому движению лица г-жи Барбленэ заметила, что она начинает обращать внимание на то, как мало я участвую в разговоре и, напротив, с какой настойчивостью я занята Пьером Февром.
Что обо мне подумают? Г-жа Барбленэ, очевидно, не из тех людей, которые воздерживаются, из равнодушия или из совестливости, от истолкования чужого поведения, необъяснимого самого по себе. С другой стороны, может ли она угадать, какого рода мое любопытство и каким безразличием оно сопровождается?
Мне удалось не покраснеть, но я мучилась в течение нескольких долгих минут. Весь остаток моего присутствия духа пошел на то, чтобы без помощи слов разубедить г-жу Барбленэ.
Про себя, но обращаясь к г-же Барбленэ, я начала твердить изо всех сил: «Я интересуюсь вашим кузеном столько же, сколько китайской вазой или портретом вашего дяди, там, над роялем. Не вообразите себе каких-нибудь нелепостей. Если уж вам угодно знать, так я поступила несколько нескромно в отношении вашего семейства. Я хотела угадать, не состоит ли этот господин женихом вашей Сесиль или вашей Март. Только и всего. И вот я имею дерзость и теперь еще размышлять об этом. Поймали ли вы взгляд, который я только что бросила на Сесиль, а потом на вашего кузена, как на два канделябра, которые хотелось бы подобрать друг к другу? А теперь, видите, я сравниваю Сесиль и Март; теперь, слегка прищурив глаза, как праздный наблюдатель или как художник, ищущий позу, я рассматриваю вместе Март и г. Пьера Февра, как бы взвешивая возможность образовать из них пару».
Читать дальше