Ирина Волк - Колышек у вербы

— Ну поехали, коли так, — согласился директор.

Когда машина остановилась у красного уголка четвёртой бригады, Гена тихонько вылез, обежал вокруг и залез обратно в кабину. Он вовсе не хотел видеть Мишу и торжество в его глазах. Он просто хотел убедиться, что драгоценное красное знамя будут передавать дяде Ивану.

— Видали, — спросил дядя Иван, ставя полотнище поперёк ветра так, чтобы шевелились буквы «Переходящее красное знамя», — значит, взяли у Алексея! Но не радуйтесь, — вдруг резко отчеканил он. — Алексей — он такой: ещё отнимет! Чуть рот разинете — и поминай как звали! А ну, быстро по коням!

Трактористы и прицепщики зашумели, захохотали и все кинулись к своим тракторам. А дядя Иван, так же как Генкин отец, аккуратно свернул знамя и унёс в красный уголок.

— Ну, повидался со своим дружком? — спросил директор, усаживаясь в кабину.

Генка торопливо кивнул головой.

— Где ж ты был? Я тебя что-то не видал, — продолжал директор.

— А я там, в углу, сидел, — снова, второй раз в этот день, соврал Гена.

Но директор ничего не заметил и начал о чём-то горячо спорить с главным агрономом, который на ходу вскочил на подножку машины и ехал так, закрываясь рукавом от свирепого ветра.

Дома Генку ждали ужинать. Мама сказала:

— Куда исчез? Вечно тебя недокричишься!

Гена взглянул на мать с укором: «Сегодня, в такой день, и упрекает. Вот не буду есть. И всё. Тогда сразу заволнуется».

Но на столе так вкусно пахла поджаренная с салом картошка, надулся пухлый пирог с грибами, и Гена начал уписывать всё за обе щеки. Бедный папа! Он-то уж, наверное, сегодня не станет ужинать!

Но папа появился оживлённый, как ни в чём не бывало уселся к столу, попросил картошку прямо со сковороды, горяченькую, съел три куска пирога и запил всё это большой кружкой молока.

После ужина, как всегда, Гена с отцом отправились погулять. И вот тут-то Гена и сказал срывающимся голосом, схватив отца за руку:

— Знамя увезли! Как же теперь?

Папа тряхнул головой и, не отнимая руки, протянул:

— Знамя — это, конечно, брат, того… Плохо! Но ничего, отберём.

— Значит, ты теперь уже не самый лучший бригадир? — допытывался Гена. — Теперь Мишкин папа лучший?

Отец засмеялся и, шутя, стукнул Генку по затылку:

— Опять ты за своё: лучше, хуже! Все мы тут не лодыри!

Всё-таки Генка не мог успокоиться: кто же лучше? Ведь знамя-то уехало в чужую бригаду. Мишкин верх!

Никогда прежде, когда жили в большом, шумном городе, не знал Гена, как растёт хлеб. Всё было так просто: бегал по утрам в булочную, говорил скороговоркой: «Половинку чёрного и четыре булочки», выбирал плюшки для себя и для сестрёнки. И никогда не думал, что надо так много трудиться, чтобы вырастить эту половинку чёрного, и четыре булочки, и плюшки.

Здесь, на целине, Гена увидел, как трудно даётся людям урожай. По весне поднимают трактора тяжёлые, жирные пласты земли, бороны мелко дробят крупные комья, и поле становится лёгким, словно не тяжёлая земля его покрывает, а чёрный пух. Потом снова с гулом идут трактора, таща за собой сеялки, и толстое зерно падает в землю. Когда появятся зелёные всходы, тогда и отец, и другие трактористы, и комбайнеры разглядывают их, словно не верят своим глазам, что взошёл хлеб.

Всяческие беды подстерегают слабые молодые ростки: то сорная трава начинает их глушить, то нападают разные вредные букашки, и отец ждёт не дождётся, чтобы над полем появились надёжные помощники — самолёты. С гудением пролетают они очень низко, и из-под широких крыльев льётся на посевы дождь. Дождь это не простой, он губит на корню сорняки и не вредит пшенице. Она делается только крепче и гуще.

Каждый день, каждый час, каждую минуту надо думать о хлебе, надо помогать ему расти, иначе не появятся в магазине булочки, и плюшки, и чёрные ржаные аппетитные ковриги.

Не спят люди в короткие дни жатвы. Однажды Генка увязался с отцом ночью в поле и глазам своим не поверил: светло как днём. Бегут комбайны, освещают пшеницу зоркими прожекторами. Подбегают машины к комбайнам, не видимое в темноте зерно, шелестя, ссыпается в кузова, и автомобили мчатся к огромному зданию элеватора, который почти упирается в небо своей квадратной головой.

Бродил, бродил Генка по полю, а потом присел на охапку соломы и не заметил, как уснул. Даже не почувствовал, как подняли его сильные отцовские руки, осторожно уложили в кабину шофёра дяди Сени. Проснулся он уже около дома, когда мама осторожно будила его:

— Говорила, сынок, — дома сиди. Вот и сморился.