Анатолий Байбородин - Озёрное чудо

— Эко, браво! — покачала головой хозяйка. — Добрые люди сено косить, а Баклан по кустам блудить.

— Во-во, — согласился Степан, — директор с Бакланом зараз и шалашовку в «чёрный воронок» впихнул. Баклан захарахорил-ся, директор и его отпотчевал…

— За мужа страдает, — усмехнулся Игорь, — жена декабриста…

— Какой муж?! — осердился Степан. — Женить бы его, паря, не на красной девице, на рябиновой вице. Тюрьма по ём денно и нощно плачет. Муж… А та… девкой баегона в подоле принесла, а кто крыл кобылу, пойди разбери, ежли гуляла налево и направо. Не то беда, что рано родила, а то беда, что поздно обвенчалась… Короче, мужики в собачнике [44] Собачник — общая камера в милиции. ночевали… Но отчебучил, дак отчебучил наш директор… Оно, чо греха таить, любят наши рыбаки поархидачить [45] Архидачить — пить архи, то есть водку. — попить винца с хлебцем, но и пашут как проклятые… Не-е, шибко уж крепко директор гайки стал закручивать, как бы резьба не сорвалась. Взял и бригадиру по сусалам [46] Сусала — скулы. дал… Ладно, Баклану — архаровец, а бригадиру зачем прилюдно авторитет ронять?! Стращать стращай, а рукам волю не давай. Можно, паря, и добрым словом…

— Да, круто ваш директор порядки наводит, — согласился Игорь. — Но, может, и прав: дома пей, а на работе-то зачем?!

— Оно и верно, время молиться, время трудиться, время веселиться. Но дак чо с рыбаков возьмёшь, коль привадились к заразе. Горбатого могила исправит… Вот, паря, зимой неводить пойдём, как на ветру да на морозе не выпить новой раз. А потом мешочники прибегут за рыбой, и у каждого бутылка, а то и две…

Вспомнил Игорь: случалось, отец, прибегая на газике к рыбакам, брал Игорюху, и тот очарованно следил, как из широкой ярдани…а может, иордани… ползли по льду крылья невода, где изумрудно светились водоросли, где, отплескав хвостами, смерзались щуки, окуни и чебаки. Кидали рыбаки мелюзгу в иордань и нашёптывали: «Идите, рыба и малая рыбица, в мой матёр невод, широкую мотню…» Окуней, чебаков и щурят из крыльев суетливо подбирали мешочники, загодя сунув рыбакам огненное пойло. Потом в зеленоватой, мутной пучине, вымётывая воду из ярдани, являлась мотня, кишащая рыбой, кою мужики, гремя смерзшимися брезентовыми плащами, черпали саками и кидали в санные короба. А уж в сумерках заиндевелые кони попрут добычу на заимские склады.

— Такая, бляха муха, жись пошла, что без бутылки, без дуды ноги ходят не туды. Но ты пей, да дело разумей… В ранешне время, помню, свободно стояла та же водка, хоть пей, хоть за уши лей, а не пили. Не пили, паря. По великим праздничкам, разве что…

— Зато ноне сплошные праздники: либо поднесеньев день, либо перенесение порток с одного на другой гвоздок, — проворчала тётка Наталья.

— Некогда было архидачить, — семьи большие, хозяйство, да и боялись. Это чтоб пьяный посередь дня по селу шатался, боже упаси. А теперь-то, однако, выпрягся народ из дуги, за волю взялся… А в досельну пору и за малые грехи пороли… Помню, в станице…я же, паря, казак… помню, сойдутся казаки у соборной избы, — вроде, малый круг. Спереди гуртятся старички-станичники. Атаман выйдет на крыльцо, подбоченится: «Но чё, старики, кого ноне пороть будем?..» — «А Ваньку Беклемишева…» — «Чо опять утварил?». «Бабу поколачиват. Выпьет паря, и за кулаки хвататца. Но это полбеды, беда — заречную землю запустошил. А на пашне хлеб наполовину осыпался… Однако, атаман, надо Ваньку земляникой потчевать…» Земляника?.. А за обиженную землю штаны спустить и плетей всыпать. Хошь мы, паря, и не пахотные мужики, а казаки, но землей не попускались, хлебушек сеяли. И казаков, что мужиков, поугощали, бывало, земляникой. Мой-то отец землянику не получал, а его братанник четырежды штаны спускал. А с полсотни земляник получишь, так с месяц не присядешь… Помню…смех и грех… станичник атаману плачется: «Гриньку бы, паря, поучить…» — «За какие такие грехи?..» — «Девку мою ко греху склонял…» — «Дак склонил?..» — «Не склонил, я его оглоблей поучил, да чуть, паря, не убил…» Ох, старый Мазай разболтался в сарае…

— Ты, старый Мазай, пойди-ка да покажи: пусть парень с дороги умоется, — велела хозяйка.

Игорь умылся подле крыльца, из медного рукомойника, прилаженного к раскидистой берёзе, и утёрся райски и петушино расшитым полотенцем, картинно свисающим с бельевой верёвки. Степан, стянув пропотевшую рубаху и майку, омывшись до пояса, прошёл в горницу, где натянул белую рубаху, отчего ещё темнее смотрелось его степное, плоское лицо, забуревшее в зной, обветренное в озёрных штормах.