Анатолий Байбородин - Озёрное чудо

— Страшнее атомной войны?

— Девочка — сто пудов… — Аркадий замычал от удовольствия и, закрыв глаза в изнеможении, чмокнул пальцы, поросшие тёмным волосом.

— Самому не нужна?

— Нет. Припас для друга…

— Я серьёзно.

— Серьёзно… — Аркадий вздохнул и покачал головой. — Отвергла-таки. Не в её вкусе. Но перед тобой не устоит, красавчик. Даю голову на отрубление. Хотя… даром лишь сыр в мышеловке. С тебя причитается…

— Деньги?

— Ша, обижаешь, старик. С друзьёв денег не беру… Короче, я иконы собираю, чтоб не пропали по деревням…

— Коллекционер?

— Вроде того… Ты же по деревням колесишь, да и сам в деревне жил, родня осталась, знакомые. Поспрошай насчёт икон. Если надыбаешь, бери. Я в долгу не останусь. Сочтёмся.

— Бери даром?

— Ну, не совсем даром… Ладно, потом поговорим. Выпить надо… Кстати, старичок, такие я чудные иконы отхватил, — Аркадий привычно закатил глаза и поцеловал пальцы. — Шик. Бог мой, сколько я за ними по деревням мотался…

— Продать хочешь?

— Не то чтобы продать… Музеи же копейки дадут. Коллекционеры таки надуют. Для начала надо понять, какой век, оценить… Кстати, с минуты на минуту должен подвалить мужик из музея. Вчера созвонились…

Музейный мужик…лёгок на помине… явился, едва успели выпить; забренчал в дверной звонок и вошёл, медвежалый, смахивающий на деревенского увальня; ему, язвительно прикинул Игорь, впору бы корчевать тайгу под пашню, земелюшку орати, а не штаны в музее протирати. Неприязнь к музейному мужику оказалась не случайной: нравом и обличкой напомнил Уваровых, отца и сына. Русобородый, долгогривый и дородный, напомнил и семейских [63] Семейские — старообрядцы Забайкалья. мужиков, и сельских батюшек.

Коль мужик от угощения отказался, коллекционер повёл казать иконы: миновали зал, заставленный громоздкой мебелью, завернули в кабинет хозяина, где среди карточек с туманными, нагими девами, среди книжных шкафов висело десятка полтора писаных икон, светлых, буроватых и вовсе темных: лики Спаса Вседержителя, Божьей Матери с Богомладенцем, святителя Николы Чудотворца, Архангела Михаила, святого воителя Егория Храброго, Ильи-пророка, иных святых, о коих Игорь и слыхом не слыхивал.

Изрядно охмелевший…плеснул на старые дрожжи… Игорь равнодушно, почти невидяще, мельком глянул на иконы и отошел к высокому, резному шкафу, туго набитому книгами. Аркадий, с причмоком, сладко посасывая трубку, обволакивая чёрное, забородатевшее лицо клочьями дыма, рассусоливал о художниках-богомазах. Музейный мужик, морщась, как от зубной боли, катая под крылистыми скулами желваки, искоса поглядывал на говорливого хозяина, и взгляд откровенно говорил: невежда, чего ты метёшь языком, как помелом, самонадеянно рассуждаешь о том, в чём дуб дубом?!

— Да-а, улов добрый, — вздохнул мужик. — Врать не буду, есть и старинные иконы: конец семнадцатого, начало восемнадцатого века. Несколько икон, похоже, от староверов…

— Барахла не держим.

— Ясно. Хотя не понимаю я людей, которые иконы собирают и по квартирам прячут. Ладно бы молились… Я работаю в художественном музее, в отделе иконописи, но скажу честно, иконам не место и в музее.

— А где их место? — спросил Игорь ради беседы; и мужик, даже не поведя бровью в его сторону, отозвался в пустоту:

— В православных храмах, в домах, где в Бога верят. А в музеях — картины…

— А иконы разве не картины?! — тыча слюнявым чубуком трубки в Матерь Божию, заспорил коллекционер. — Картины!.. но вместо холста — доски. Своеобразная манера: народный примитив, библейские сюжеты. В стиле примитива писал-таки и Марк Шагал. Великое искусство…

— Да, у Шагала — искусство, великое не великое, бог весть. А в иконах — не искусство, в иконах Дух Божий. Живопись — чувственна, изображает, а иногда и воспевает, страсти дольнего мира… земного, а православная икона — не от мира сего, от мира горнего… неземного. Отчего изображение необъемно, нечувственно, похоже на сновидение…

— Ша, путаешь ты чего-то, старина, — сморщился Аркадий и книжно рассудил. — Икона — искусство, приобщает человека к красоте, а красота спасёт мир, изрёк писатель, популярный таки в прошлом веке.

— Красота… В Европе конкурсы красоты среди девиц, так что, голые девки спасут мир?

— А может, и спасут, — ухмыльнулся Аркадий в бороду.

— Бесовщина…

— Богоматерь — красавица, красоте Ее и молятся.

— О Господи! — мужик невольно перекрестился. — Чего вы мелете?! Дьявольщина… Красота спасёт мир… Да, писал Достоевский, но имел в виду лишь красоту души, где светится любовь к Вышнему и ближнему.