Анатолий Байбородин - Озёрное чудо

Выкралось из тучи яркое солнышко, смахнув морок с озера, с лиственничных вершин и домовых крыш, заглянув и в отворенную, тяжелую дверь коровьей стайки; но гневливая туча скоро настигла солнышко, замяла под себя, оставив земле тоскливое, мутное ожидание; и высверкнула из тучи коротенькая молния, после чего прикатился к земле глуховатый, ворчливый гром.

Силой природа Лену не обошла, что и сулили не по-девичьи крутые плечи и комлистые ноги; и когда в померкшее сознание Игоря пробилась догадка, он ослабил напор и уж готов был отступиться, но бес-искуситель, взыгравший в душе, усмехнулся: неужли упустишь?! мужик ты или не мужик?! А девка для вида покуражится, чтоб цену набить, а потом — шелковая, тише травы ниже воды. Любодейный бес вдохнул в плоть свирепую мощь, но и девушка не пала духом: обессиливающий страх угас в глазах, ныне синё полыхающих гневным полымем. Воротя лицо от поцелуев, похожих на укусы, девушка так яростно вцепилась в Игоревы космы, что затрещали корни.

— Чего ты ломаешься?! — зло прошипел Игорь, рванул ворот платья, с треском лопнувший на груди, не тронутой загаром, молочно-белой, похожей на переспелые лупы посреди вечернего, смуглого неба. — Я же люблю тебя!

— Тьфу! — плюнула в лицо. — Какая любовь?! Отпусти! Сейчас же отпусти!

— Но я же люблю, люблю!.. — вмялся лицом в белое плечо, затих. — Почему ты не веришь?!

И вдруг послышался далёкий, невнятный говор, и Лена с Игорем затихли, насторожились; потом девушка зло оттолкнула постылого, и, запахнув лохмотья на груди, покорно и безучастно укрыв глаза, ткнулась лицом в поджатые колени и заплакала.

— Ну прости, Лена, прости!.. — лихорадочно бормотал Игорь. — Затменье нашло, бес попутал, себя не помнил… — суетливо каялся он, боясь даже глядеть на девушку, от ненависти к себе поскрипывая зубами, и тут же сквозь гнилые, щелястые венцы коровьей стайки явственно услышал близкие голоса, постреливающий треск сучков под грузными шагами.

— Беги, беги, беги! — замахала руками Лена.

Игорь, хотя отроду не слыл боязливым, ныне от стыда и страха оцепенел, но… спохватился, выскочил из стайки, перелетел через прясла загона и, путаясь в чушачьем багульнике, падая лицом в мох, пахнущий грибной плесенью, вздымаясь, бежал от скотного двора, яко бес от ладана. Перед глазами, ошалевшими от страха, ходили ходуном, заступали путь корявые листвяки, кривые березы, а густые ели и пихты ловили отпахнутыми ветвями-руками, и лишь дивом дивным Игорь увёртывался от лешачьих объятий, чудом не захлестнулся о лесину.

Влетел в учительскую светёлку, чтобы, скидав манатки [57] Манатки — вещи. в суму, сгинуть, обойдя Яравну задами, у изножья хребта, но тут на крыльце забухали шаги. Игорь накинул кованый крючок на дверь, кою уже сотрясали тяжкие удары, отчего разноголосо и жалобно звенела в буфете посуда, а потом с потолка сорвалась лепёха штукатурки, ухнула на пол, подняв в кухне сероватую пыль. Бранились в сенях от души, потом сквозь брань пробился Михин голос:

— Открой, с-сукин сын! Открой подобру-поздорову!

Игорь, вжимаясь в печку, такой же белый, как и печь, стоял, намертво стиснув сковородник, неведомо как и когда прихваченный с печного шестка. Ох, потянут Варвару на расправу… Можно было выбить стеклину и сигануть в окно, но голова не соображала от страха, хотя смалу и поныне в драках не робел и мог дать сдачи, коль попросят. Припадочно билась дверь, ходила ходуном, а пробой с крючком, кургузо кованные, похоже, в яравнинской кузне, держали дверь из остатних сил; пробой на глазах полз из дверной плахи, труся на порог опилки. И вот крючок брякнул напоследок, опал вдоль колоды, и дверной проём заслонила широкая Михина грудь. Далее Игорь мало что помнил: крик его, хлынувший было горлом, загнал обратно темно мелькнувший Михин кулак, и парень сполз в нудно звенящий сумрак, и уже как сквозь вату слышал грозные голоса.

— Но чо, сучий потрах, подымайся! — Миха навис над падшим и павшим, а приятель вознамерился было пнуть наотмашь по уличной приваде, но Миха оттолкнул:

— Не лезь вперед батьки в пекло. Мы его по-флотски выучим, век будет помнить, кобелина.

На Михины глаза попался раскрытый магнитофон, и рыбак, не долго думая, вырвал круглые кассеты вместе с плёнкой, бросил в печь, лишь звякнула чугунная дверка.

— Не сгодятся плёнки, — брезгливо отряхнул руки. — А вот, кстати, и нож… рыбаки подарили… — Миха пихнул в карман дарёный рыбацкий нож с отполированной берестяной ручкой и ножнами из сыромяти. — А теперь растелешим блудню на кровати. Поучим свободу любить… — он мимолетно глянул на Игоря, который поднялся с пола и, дёрнувшись к двери, тут же угодил в расставленные силками Михины лапы. — С ним, как с добрым… всей душой, а он… Отогрели змею за пазухой. О, пакость, а!..