Джуд Морган - Тень скорби

Так они и держались с тех самых пор, как Мария начала болеть. Не игнорировали, напротив, вполне свободно об этом болтали. Избегать старались только таких моментов, как вчера, когда Эмили схватила Марию за запястье, чтобы показать ей что-то в саду, и вдруг, глядя на собственные сжатые пальцы, удивленно произнесла: «Смотри, ты стала меньше меня».

— Доктор не говорил, чтобы написали домой? — спросила Элизабет.

— Нет, нет. Он никогда о таких вещах не говорит. Только: «Покажи язык, покашляй», ведь это не его дело.

Мария, поморщившись, переместилась на кровати так, чтобы опираться спиной о подушки.

Не его дело… Но и делом сестер оно стать не могло, потому что за семестр разрешалось посылать только одно письмо домой, и они уже давно использовали это право. Дело за мисс Эванс, но над ней, как всем известно, нависала тень мистера Уилсона.

— Что ж, я продолжу донимать ее этим, как только представится удобный случай, — сказала Элизабет.

Мария покачала головой.

— Это только потревожит папу.

— Знаешь, — Элизабет с улыбкой поцеловала сестру, — иногда может оказаться правильным потревожить папу.

Когда на следующее утро слуга зажег лучину и ударил в колокол, Шарлотта, одеваясь, увидела, что Марию снова лихорадит. Она медленно выпутывалась из силков сна и сновидений и, качая мокрой от пота головой, вскрикивала: «Мама! Мама!»

Эмили, сама еще полусонная, побрела по холодному полу и, опершись о подушку Марии, пробормотала:

— Но ведь мама — это ты.

Элизабет отогнала младшую сестру, потом помогла Марии сесть.

— Тяжелая ночь?

— Не из легких. Возможно, это просто жар выходит наружу, и как только он выйдет… не знаю… — Мария отбросила одеяло, потянулась за чулками. Ее худые ноги свесились с края кровати, бессильные и окоченевшие. Она посмотрела на них.

— Кажется, я не смогу встать. Что мне делать?

Одна из больших девочек плелась мимо, расчесывая тяжелую наэлектризованную тучу волос. Она остановилась и посмотрела на Марию.

— Боже мой, ей нужно оставаться в кровати. Скажите мисс Эванс. Или, если хотите, я скажу, когда пойдем вниз. Не станут же они…

В этот самый момент мисс Эндрюс, спальня которой находилась сразу за дортуаром, ворвалась в комнату, брюзжа, чтобы девочки поторапливались, не шумели, шевелились и так далее. На самом деле — Шарлотта почти могла в этом поклясться — мисс Эндрюс входила в дортуар с уже наполовину произнесенным упреком на губах. Сочетание аккуратно прилизанной внешности и пчелиной оживленности наводило на мысль, что учительница вообще не ложилась в кровать, просто пришла к себе в комнату прошлой ночью и застряла на месте, как механическая кукушка в часах.

Сейчас она снова была живой и свирепой. Тем временем в дортуаре с кроватей встали все, кроме Марии. Шарлотта смотрела на то, что происходило дальше, как когда-то смотрела на кошку, охотившуюся за птицей: внезапный взрыв посреди тишины, жуткая вспышка, молниеносная скорость которой поначалу может вызвать только восхищение, но потом осознаешь, что произошло, и видишь печально раскрытый веер перьев в челюстях.

— Поднимайся. Поднимайся, ты, ленивая, грязная девка !

Подобные реплики для мисс Эндрюс были обычным делом; однако на этот раз точку в предложении она поставила, схватив Марию за руку и грубо сдернув ее с кровати, да так, что девочка описала в воздухе полукруг и со стуком, через костлявый кувырок, приземлилась на задранную ночную сорочку посреди пола.

— Одевайся.

Послышался ропот, даже нечто большее: Мария схватилась за бок — судя по всему, порвался вытяжной пластырь; девочки стояли полукругом и возмущались. Мисс Эндрюс, обычно готовая к противостоянию, выскользнула из дортуара. Шарлотте, бросившейся к Марии, казалось, что ее подталкивают, давят под коленки стулом. Этим стулом было негодование, гнев. Элизабет уже была там.

— Думаю, мне все-таки лучше встать, — говорила Мария. — Нет, не надо, не поднимайте шума, уже все. Смотрите, я могу стоять, могу ходить, со мной все будет в порядке. Шарлотта, не плачь.

— Но что же нам делать ? — не успокаивалась Шарлотта.

Мария и Элизабет (она была в середине) печально посмотрели на нее.

— Тут ничего не поделаешь, — сказала Мария, положив Шарлотте руку на плечо. Ее пальцы не были нежными: они сжимали кожу, как прищепки для белья. — Стоит об этом помнить, Шарлотта. А теперь иди, торопись, не то опоздаешь на молитвы.

Шарлотта не опоздала, а вот для Марии — после долгого мучительного одевания и умывания — это стало неизбежностью. Мисс Эндрюс, устремив взгляд куда-то прямо над головой Марии, протянула значок опоздания.