Джуд Морган - Тень скорби

— Если вы действительно хотите уехать, это, несомненно, ваш выбор, мадемуазель Бронте. Однако мне будет искренне жаль, и я прошу вас… подумать о своем решении чуть-чуть дольше.

Ей казалось, что она погасила пламя. Но на следующий день Константин пришел к ней, кипя от эмоций. Быть может, самый тонкий момент всего предприятия.

— Мадемуазель Бронте говорит, что уезжает.

— Да, мы ведь с тобой говорили, что так будет лучше.

— Когда? Для кого лучше? — Константин кричал, почти злился. Но он никогда не злился, нет, только не на нее. «Ты мое великое исключение, — сказал он ей однажды, — место, куда я прихожу и становлюсь спокоен». — О, я знаю, знаю, что рано или поздно она должна уехать домой. Но не так. Она почти с ума сходит от этого. Она говорит, что чувствует себя настолько одинокой, что не видит иного выхода, кроме как уехать. Я сказал: «Нет, оставайтесь». — Он пошарил в карманах в поисках сигары. В нем бушевала гроза. Мадам Хегер не знала, до конца ли он себя понимает. Она была очень спокойна и осторожна.

— Я тоже посоветовала мадемуазель Бронте остановиться и еще раз все взвесить. — Она подошла к очагу, чтобы взять лучину и поджечь кончик его сигары. — И я уверена, что она так и сделает. Нет нужды торопиться.

Ах, конечно же, есть.

И все-таки, несмотря на то что мадемуазель Бронте действительно передумала, после такого твердого заявления о намерении покинуть пансион невозможно надолго задержаться в нем и при этом не показаться капризной и драматичной, что она всегда осуждала в поведении других учительниц. В некотором смысле она, похоже, загнала себя в угол. Мадам Хегер наблюдала и ждала. Раз или два, замечая, какой худой и бледной стала мадемуазель Бронте, и зная, что та часами просиживает одна в классной комнате, мадам Хегер хотела подойти, поговорить — но нет. Лучше конец. Итак, накануне Рождества мадемуазель Бронте уже смогла спокойно объявить, что достаточно долго пробыла в пансионе Хегер и теперь ей нужно возвращаться домой, а Константин был готов со вздохом согласиться. Прежде всего, подозревает мадам Хегер, потому что вид чужого несчастья, в конечном счете, весьма утомителен.

Поезд пускается в долгий, ничем не примечательный путь по зимнему сельскому ландшафту, урезанному до нескольких основных черно-белых элементов: плоского горизонта, вертикальных полос ровных голых деревьев, скошенных диагоналей канав и дорог. В том же вагоне маленькую девочку заставляет спокойно сидеть английская гувернантка. Мадам Хегер неприятен акцент. И все же перед тем как мадемуазель Бронте взошла на борт корабля, мадам Хегер поцеловала ее. Мадемуазель Бронте может не верить этому, но она действительно желает ей добра, даже счастья. Однако, наблюдая за тем, как угловатая, «подстреленная» фигура взбирается по сходням на палубу, мадам Хегер сомневается, что мадемуазель Бронте будет счастлива. Сейчас, вспоминая об этом с яркостью, присущей завершениям, она уверена: у таких женщин, как мадемуазель Бронте, все слишком сложно. Мир такой, какой он есть.

«Что ж, — думает Шарлотта, заходя в кормовую каюту, — наверное, это то, что нужно делать». Возвращаться домой. Это то, что она заставила себя сделать, и то, о чем Мэри Тейлор в своем письме из Германии почти кричала ей, если в письме можно кричать. И даже месье Хегер, который прощался с тенью прежней доброты, сказал, что, конечно, это нужно сделать. В противоположность тому, чтобы оставаться в пансионе Хегер, где он больше не бродит с ней по Allée Défendue. Запретная Прогулка. Теперь здесь везде запретная прогулка. Поэтому уезжай.

В кормовой каюте накрывают на стол, и Шарлотта улавливает запах вареного бекона. Она, спотыкаясь, выходит наружу. На палубе пронзительно холодно. Ну и пусть. Какая-то маленькая девочка становится у нее на пути, что-то жалобно говорит. Что? Должно быть, это фламандский или голландский, потому что она не понимает.

Шарлотта говорит ей по-французски: «Я не понимаю» — и думает: «Я действительно не понимаю. Потерялась, быть может?» Женщина в белом чепце bonne [94] Bonne — бонна, воспитательница, обычно француженка, состоявшая при маленьких детях ( фр .). подбегает к девочке, бранясь и обнимая ее. Да, потерялась.

Что до Шарлотты, то она возвращается домой. Она делает то, что нужно делать. Конечно, это не может внушать страх. Год назад она сама добиралась до Брюсселя, и тогда с ней произошел случай, который действительно вызвал страх. Поезд из Лидса до Лондона опоздал; была полночь, когда извозчик доставил ее к причалу «Лондон Бридж», и Шарлотта оказалась среди пьяных лодочников. Двое из них почти дошли до драки. «Этот мой, долбаный ублюдок. Отвали, я понесу эту дрянь». Предметом спора был ее чемодан: отнести его на борт, получить за это плату и, таким образом, купить еще выпивки. Но в течение минуты-двух Шарлотта стояла на пороге ужаса, думая, что эти проклятия, эти слова, похожие на удары дубинки, станут последними словами, которые она услышит, будучи в здравом рассудке.