Э Кэнтон - Аврелия

— Ну а теперь ты дашь ответ? — спросил Регул, сделав Парменону знак приостановиться.

— Никогда! — ответила твердым голосом девушка.

— В таком случае, Парменон, продолжай.

И Парменон вновь принялся безжалостно истязать свою жертву. Но Цецилия, овладевшая собой по мере возрастания страданий, не издала больше ни одного крика и лишь горячо возносила мольбы к Богу.

— Крепче, крепче, Парменон! — бессердечно повторял Регул, надеявшийся все же победить упрямство молодой девушки, уже ослабевавшей от страданий и потери крови.

Но твердость и мужество Цецилии оказались сильнее жестокости ее мучителей. Парменон прекратил свои пытки лишь после того, как девушка, совершенно обессилев, опустилась на землю.

— Проклятье! — воскликнул Регул. — О эти христиане! С ними не справишься. Что делать?

Нельзя было и думать о том, чтобы возвратить молодую девушку ее отцу и друзьям в том ужасном состоянии, в каком она сейчас находилась. А главное, как было думать Марку Регулу о ее выдаче, когда он не узнал еще от нее ни ее секретов, ни нужных ему имен! С одной стороны не хотелось терять тех двух миллионов, одна мысль о которых заставляла усиленно биться его сердце, а с другой стороны, не хотелось терять единственного и, может быть, неповторимого случая проникнуть в тайны христиан.

В душе Регула происходила борьба между алчностью и любопытством. Не отказываясь все еще от надежды выудить признание у своей жертвы, он рисовал себе увлекательные картины будущей своей силы и власти, которые будут естественным следствием его ревностного и усердного служения интересам императора.

«Ну что значит эта сумма в сравнении с теми благами, которые меня ожидают в случае удачи? — рассуждал Регул. — Конечно, она совершенно ничтожна! Нет, я ее не отпущу до тех пор, пока не получу признания! Она заговорит у меня!.. Я своей цели достигну!..»

— Оставим пока до завтрашнего дня, — обратился он к Парменону, — у нас есть еще достаточно времени. А пока нужно присмотреть за ней, а то нынешнее ее состояние может внушать некоторые опасения за ее здоровье.

Следующие дни Регул безуспешно делал попытку одержать верх, как он выражался, над упрямством молодой девушки.

Цецилия в самое короткое время испытала на себе все те мучения и ужасы рабства, которые ей так красочно описывал отец, когда умолял ее отречься от новой веры. И тем не менее, к крайней досаде своих мучителей, она была непоколебима в своем решении.

Марк Регул неистовствовал в своей бессильной злобе, видя, как все его старания разбиваются о непреклонную твердость молодой девушки.

Он хорошо знал, что Флавий Климент был христианином; по крайней мере, он мог это предполагать, видя его старания освободить Цецилию. Но одного предположения было еще недостаточно ни для возбуждения обвинения против ближайшего родственника императора, ни даже для доноса. Низкое происхождение и общественное положение Цецилии не оставляли сомнения, что Домициан, узнавши о ее принадлежности к христианству, не уделил бы ей особенного внимания. Иное дело Флавий Климент, его жена и их дети. Вот почему, с точки зрения Марка Регула, они заслуживали внимания.

Однако это предприятие в то же время было очень рискованно.

В описываемую эпоху еще не было случаев преследования христиан единственно за их принадлежность к новой вере. Нерон сделал их жертвами своей ярости только для того, чтобы обвинить их в поджогах Рима. Домициан если и наказывал их, так только в том предположении, что они имеют замыслы против него самого. Поэтому недостаточно было указать императору на принадлежность Флавия Климента и его семьи к христианству, нужно было еще убедить его, что они имеют против него злой умысел. Домициан, который хотя и с легким сердцем приговаривал людей к смертной казни, раз представлялся к тому подходящий случай, едва ли решился бы поднять руку на своих ближайших родственников, не имея для этого более или менее убедительных оснований.

Марк Регул прекрасно знал характер Домициана. Ему небезызвестны были также громадное влияние и власть тех, на кого он намеревался обрушить гнев Домициана.

Вот почему, чтобы не навлечь беды на себя самого, он мог выступить в роли обвинителя лишь во всеоружии неотразимых фактов. А между тем до сих пор он не имел никаких сколько-нибудь точных данных. Как можно было рассчитывать поселить в императоре страх против христиан, когда неизвестно было точное число их? Как можно было возводить обвинения на христиан, когда он не знал, что происходит на их собраниях?