Э Кэнтон - Аврелия

— Чудо… Ты стал христианином потому, что видел то, что называешь чудом! Но в Риме есть человек, который творит чудеса уже давно.

— Аполлоний Тианский, ты хочешь сказать? Не так ли? — спросил Гургес.

— Да! Без сомнения. Разве не возвратил он к жизни во времена Нерона молодую девушку, которую несли на кладбище? И еще совсем недавно в присутствии Домициана, который с ним разговаривал, не скрылся ли он вдруг из собрания, чтобы перенестись в другой город, где в тот же момент видел его один из его учеников, как сам он по крайней мере утверждает?

— Но в таком случае, — заметил Гургес, — если Аполлоний Тианский совершил эти два чуда, так почему же вы в него не верите? Ведь он называет себя богом. Почему же в Риме над ним открыто смеются?

— А каковы же христианские чудеса, если вы к ним относитесь с таким доверием?

— Очевидцем одного из них ты, кажется, сам был, — ответил Гургес, — и потому можешь судить.

— Что именно ты имеешь в виду? — спросил незнакомец.

— А вот что. Помнишь ли, как в прошлом году у Латинских ворот был брошен в кипящее масло святой апостол Иоанн и как, несмотря на убийственный жар, он остался цел и невредим? Не достаточно ли чудесно это событие, происшедшее на глазах всего народа?

Случай, о котором упомянул Гургес, действительно имел место. Домициан, решившись возбудить гонение против христиан, начал со святого апостола Иоанна, который в 95 году по Р. Х. был схвачен и из Ефреса, где он жил после блаженной кончины Пресвятой Девы Марии, направлен в Рим. Святой апостол предстал перед императором и, по свидетельству древних церковных писателей Евсения и Тертуллиана, был осужден на смерть тем способом, о котором сказал Гургес.

Не было никакой возможности отрицать это чудесное спасение, совершившееся на глазах самого народа.

Домициан был им так поражен, что не решился ничего больше предпринять против святого апостола, а удовлетворился тем, что сослал его на небольшой остров Патмос. Само же чудо император и большинство философов объясняли силой колдовства. Вот почему когда Гургес, напомнив об этом событии своему собеседнику, спросил у него: «Что ты об этом думаешь?» — тот презрительно ответил:

— Магия, мой милый! Чистейшее волшебство!

— В таком случае, — сказал Гургес, — пускай попробует сделать то же ваш великий маг Аполлоний Тианский… Впрочем, — прибавил он, — довольно об этом. Пора мне возвратиться к моим братьям, тем более что я им передам важные известия, которые я от тебя узнал. На всякий случай не жди, чтобы цезари Веспасиан и Домициан изменили своему решению. Если даже действительно от тебя зависит выполнить свои обещания относительно перемены власти, то или власть без измены религии, или лучше смерть.

И Гургес, поклонившись незнакомцу, вышел из комнаты на улицу и пошел туда, куда шел раньше.

Незнакомец остался один; несколько минут он находился в глубоком раздумье.

— Что мы будем делать, — сказал он, поднимаясь, — если этих обоих юношей у нас не будет? К кому обратиться? Никто не захочет подвергнуться опасности! Правда, Нерва готов; но он старик!.. Идти ли мне теперь на это собрание, о котором я днем был таинственно предупрежден?… Да, пойду.

И незнакомец в свою очередь спешно вышел на улицу и взял направление, противоположное тому, куда направился Гургес.

Темнота была полная. Незнакомец продвигался, осматривая каждую дверь, — как будто он искал какого-то знака.

— Здесь!

Потом, всмотревшись внимательнее, он произнес несколько громче:

— Брут и сенат!

Очевидно, эти слова были условным сигналом, потому что дверь тотчас же отворилась перед ним без малейшего шума.

— Меня уже ждут? — спросил незнакомец, быстро проходя.

— Да, господин, — ответил голос.

И дверь снова закрылась.

Пройдя тем же быстрым шагом атриум, где царствовала глубокая тьма, незнакомец вошел в слабо освещенную комнату, где уже находилось несколько лиц. Увидя его, они воскликнули:

— Наконец-то, Парфений!

— Парфений! Важные известия! Нужно решаться. Вот видишь эти записки, похищенные мною прошлой ночью из-под изголовья Домициана?

Эти слова были произнесены безобразным существом, которое бросилось навстречу Парфению при его входе в эту таинственную комнату. Это безобразное существо был не кто другой, как Гирзут, карлик императора и самый непримиримый его враг.

— Господа, — сказал Парфений, — я также имею вам нечто сообщить. Вы правы, эти записки должны положить конец всякой нерешительности. Итак, не откладывая далее, обсудим дело.