Георгий Гулиа - Три повести

Я сказал, что и в Болгарии тоже замечательная простокваша.

— Где это?

— В Болгарии. — И я указал рукою за море.

— Не знаю, — сказала она. — Не бывала. Нам и здесь пока что не тесно.

Удивительно, она все переводит на какую-то субъективную точку зрения: то ей не тесновато, то и слыхом о том-то не слыхивала или ведать ничего не ведала. Словно ничегонезнайка. Подозреваю, что за всеми этими, невинными на первый взгляд, словами кроется какая-то обида на людей. А с чего бы иначе она стала разбрасывать мелкие булавочки?..

— Лев Николаич, — сказала она, — вот вы много, как погляжу, по белу свету бродили, а к нам в Скурчу на отдых пожаловали. Как это понимать?

— Только так, как полагается.

— А все-таки?

— Мои друзья очень расхваливали это место.

— И они правы: Скурча — место уютное. Первый сорт!

Я с нею охотно согласился.

— Кушайте молоко, Лев Николаич. — Хозяйка ставит на шаткий столик глиняный горшочек и косится на каменную Нефертити. В руках у нее какой-то бумажный сверточек. Она протягивает мне его.

— Что это, Анастасия Григорьевна?

— Табачок. От Леварсы. Твой жилец, говорит, оценил наше кислое молоко. Он, говорит, и в Болгарии бывал, и в Стамбуле тоже. Пусть, говорит, наш табачок попробует. Абхазский.

Я раскрываю сверточек. В нем душистый, шелковистый табак. Тонко-тонко нарезанный. Я пробую его на пальцах — слегка разминаю понюшку, с удовольствием нюхаю его.

— Должно быть, крепкий, — предполагаю я.

— А вы покурите — и сами поймете какой.

— Передайте ему мою благодарность, Анастасия Григорьевна.

— А он здесь, — говорит старуха, — у калитки.

Я беру с собой коробочку болгарской «Шипки» и выхожу к калитке. (Это буквально в двух шагах от моего порога.) Со скамеечки поднимается высокий поджарый горец в башлыке. Это настоящий Аполлон. Подпоясан тонким кавказским ремнем. Брюки бриджи заправлены в шерстяные ноговицы.

— Я хочу вас поблагодарить… — начинаю я.

— И поэтому побеспокоился?

— Какое же это беспокойство?

— Неужели за фунт табаку тоже благодарность полагается?

— Не за фунт, а за внимание.

Леварса учтиво приложил руку к сердцу.

— Это другой табак, — улыбнулся он.

— И за кислое молоко благодарю вас. После Болгарии такого и не пробовал.

— Это все чепуха: деньги — твои, молоко — мое. Ты табак покури.

(Позже мне объяснили, что в абхазском языке обращение на «ты» — явление нормальное, а «вы» — режет ухо.)

Я предложил абхазцу «Шипку»:

— А вы — вот это.

Мы с ним закуриваем. Как дегустаторы на табачной фабрике. Как настоящие ценители.

— Хороший, — говорит он.

— Берите всю коробочку.

— Спасибо, большое спасибо.

Анастасия Григорьевна слушает нашу немногословную беседу с улыбочкой. Мне кажется, что она гордится тем, что здесь, в Скурче, живет такой Леварса, который в грязь лицом перед приезжим не ударит: и молоко у него что надо, и табачок знатный.

— Вы живете в раю, — говорю я.

— А что делать? — отвечает Леварса. — Здесь родился, здесь и умру. Если бы даже был ад. Ты знаешь русскую поговорку: «Каждая лягушка свое болото хвалит»? Я тоже хвалю Скурчу.

— Нет, кроме шуток, Скурча — великолепный уголок. Я бы хотел на старости лет поселиться именно здесь…

— Когда? На старости? — сказал, смеясь, Леварса. — Сразу видно, что Скурча — так себе, если такое хорошее дело отложил до старости. Ты же еще совсем-совсем молодой.

— Ну, это не очень точно. Мне под сорок…

— А мне — семьдесят. Но стариком еще не считаю себя. Правда, Настя?

— И очень даже, — всерьез поддержала его Анастасия Григорьевна. — Видали бы вы, как Леварса пашет, как он чувалы с кукурузой тягает, как табак полет! Молодому за ним не угнаться!

Леварса ухмыляется в усы, слушая приятные для него слова.

— Вам чтó! — сказал я. — Вам жить полтораста, а мы — люди северные. Шестьдесят — и глядишь, окочурился.

Мы поболтали еще немного. Леварса пригласил меня к себе. «Это совсем недалеко, — объяснил он. — Раз, два и — у меня!»

— Знатный мужик, — сказала Анастасия Григорьевна, когда мы остались вдвоем. — Он в Сухуми пешком ходит. И в Очамчире тоже. Не потому, что скупой или денег нет. А просто из интересу. Это вроде бы спорт для него. И работящий какой! Словно буйвол, весь день туда-сюда. Жена тоже у него бедовая. Сухонькая такая, а без устали все. Рук не покладает. Я, говорит, как та абхазская лошадка — маленькая, но выносливая. Хорошие люди, скажу я вам. И хозяйство у него — ого какое! Каждый сантиметр, каждый вершок земли на учете и под делом. Ничего не скажешь — хозяин настоящий, он землю, как дите, любит. Да что там дите! Еще больше! С ним потягаться — одно удовольствие.