Георгий Гулиа - Три повести

Его вопрос возмущает меня.

— Неужели я стояла бы с вами, если бы мне нравился кто-нибудь другой? Не говоря уж о любви.

Кирилл Тамшугович благодарно склонился над моей рукой и поцеловал ее. Его голова, покрытая густой, местами седеющей шевелюрой, была как бы у меня в руках. В это мгновение я испытывала к нему чувство, как к малому, милому дитяти.

— Вы хорошая, — прошептал он.

— Вы же меня не знаете.

— А я утверждаю: хорошая.

— Нельзя доверять всем.

— Но и подозревать всех тоже невозможно.

Наверное, я потеряла голову. Наверное, во мне проснулось какое-то чувство, притаившееся до поры до времени. Не знаю, по чьему велению я поцеловала его…

Он сжал меня в объятиях, точно медведь. Это был могучий и нежный медведь. А потом отпустил, и мы осторожно поднялись на полуразрушенную стену, окружавшую храм. Под нами, на глубине двадцати метров, шумела Гвадиквара. Зеленые руки деревьев тянулись к нам. Хотелось броситься в их зеленые объятия…

— Я, кажется, стал легче, — шепнул Кирилл Тамшугович, — точно я на Луне. А вы?

— Не знаю.

— Считайте, что я на Луне. А точнее, на седьмом небе.

— Почему на седьмом?

— Там только счастливцы, Наталья Андреевна. Мне трудно сейчас связно говорить… Но когда приду в себя…

— Что тогда?

— Я все объясню…

А я и так все читала в его глазах, как в открытой книге. Знала уже все и без его объяснений. Пусть говорят, что он хмурый, сухой, черствый. Он хороший, хороший, хороший… Я могу крикнуть на весь мир: «Люблю! Люблю! Люблю!»

Мы сидели, прижавшись друг к другу. Он пытался что-то сказать, а я закрывала ему ладонью губы, чтобы молчал. А он целовал мои ладони, приговаривая:

— Люблю! Люблю! Люблю!

— Наташа, вы, наверное, собираетесь?

— Куда?

Смыр делает большие глаза.

— Вы же сами говорили — в Ростов.

— Когда?

Смыр удивленно пожимает плечами.

Ах да! Верно, говорила, что поеду родных проведать.

— Как вы думаете, Вера Коблуховна, отпустят нас? Мы же сами предложили оклеить классы обоями.

Смыр не сомневается, что меня отпустят. Во всяком случае, меня! Надо же родных навестить. Кто имеет право задерживать?

— Дело не в праве, — отвечаю. — Мы же сами вызвались.

— А вам надо ехать или не надо?

— Я и сама не знаю, — говорю. — Может, приедет мама…

— О, это другое дело, — говорит Смыр. — Тогда можно и не ехать.

Я внимательно присматриваюсь к ней. Догадывается она о чем-нибудь? Должно быть, да. Она все понимает. В ее зрачках вспыхивают лукавые огоньки. Она со значением сжимает мне руку повыше локтя и ничегошеньки не говорит. Ну, и я молчу.

Мы прогуливаемся по школьному двору перед началом уроков. Собираются ученики. Оживает каштановый дом после ночного покоя.

Вот прошел степенным шагом Георгий Эрастович. Он словно с ношей. Тяжело идет.

Промчался физкультурник, бодро кивнув нам. Учитель по труду пронес какой-то мешок с инструментами.

С каждой минутой двор шумит все громче. Младшеклассники затевают игры с невероятными прыжками. Они словно козлы: их любимые места на изгороди, на столбах, подпирающих кровлю над верандой, на турнике и на кольцах. Им не терпится как можно скорее растратить накопленную энергию.

Смыр прижимается ко мне. Облегченно вздыхает:

— Что было бы, если бы не эта наша школа? Посмотрите, Наташа, как все живет, как все кипит! Без этого каштанового дома здесь было бы тихо, как сто, как двести и триста лет тому назад…

Вот пробил колокол. Какой-то ученик старается изо всей мочи: «Дон, дои, дон!..»

Начинается новый день…

Где же Кирилл Тамшугович? Опаздывает или уже сидит в учительской на обычном месте? Если долго не вижу его, становится грустно. Мне хочется знать: где он, что делает? Если он в школе, мне веселее, с удовольствием работается… А если нет…

Я иду к крыльцу, а сама глазею во все стороны: откуда покажется Кирилл Тамшугович?

Лунная ночь. Большая округлая луна.

Встаю, набрасываю поверх платья прорезиненный плащ, ибо прохладно и влажно. Осторожно открываю дверь. А на крыльце — моя старуха. К сожалению, я обнаружена.

— Наташа, Наташа, — шепчет старуха. Она указывает рукой на кусты фундука. — Там. Там.

Я делаю вид, что не понимаю ее. Стараюсь казаться равнодушной, а старуха свое:

— Там. Там.

Я машу рукой: дескать, ничего не вижу. А старуха говорит:

— Он там. Твоя ждет.

— Кто?

— Директор. Моя видит. Мой глаз как иголка. Все видит. Скорей.

Она поцеловала меня в щеку, как сообщница. Что делать? Не отпираться же, когда и так все ясно. Я сказала старухе какие-то теплые слова и побежала к ореховой рощице.