Георгий Гулиа - Три повести

Тетя Настя кивнула:

— Никуда.

— Как говорят абхазцы, свое имя позабудешь. Правда, Лева?

— Пожалуй, так.

Старуха заахала. Это очень плохо, если будет новая война. И пусть тот с места не встанет живым, кто войну желает. Только изверги ее хотят. Разве не довольно войны? В первую не пришли одни, в гражданку — другие, в последнюю войну — третьи. Все близкие — почти все — погибли от пуль.

— Надо тому язык отрезать, — сказал Леварса, — кто за новую войну болтает. Разве можно воевать атомными бомбами? Один студент говорил мне, что если сделать большой взрыв — наша земля может треснуть, как спелый арбуз.

— Ой! Ой! — Старуха, по-моему, готова была перекреститься.

Леварса не жалел мрачных красок. Он рисовал страшную картину вселенского опустошения. Содом и Гоморра бледнели перед всепожирающим пламенем термоядерной войны. Тетя Настя сидела ни жива ни мертва.

— Между прочим, — сказал я, — Леварса очень близок к истине. Если когда-либо разговоры о конце света имели под собою почву, то именно сейчас. В ядерный век. Можете мне поверить. Я видел на экране настоящий ядерный взрыв. Это страшно! Это оружие Судного дня. Вот когда человечество единогласно решит покончить самоубийством — пусть начнет атомную войну.

Леварсе очень понравились мои слова в смысле поддержки его, Леварсиного, взгляда на современную войну. Этот абхазский крестьянин попросил меня, журналиста, выступить с «зубодробительной статьей» против тех, кто хочет войны. Нельзя, дескать, играть жизнью миллионов и миллионов людей!.. Я сказал, что против войны пишут и борются и без меня, но что при случае не премину сообщить всем, всем, всем о мнении скурчинского человека…

— Скажу спасибо, Лева. Мое спасибо — не только мое спасибо. Весь народ так думает. Был бы на твоем месте — написал бы об этом красиво и послал бумагу нашему правительству.

— Верно, верно ведь! — поддержала его старуха. — Все скажем — больше веры будет нашим словам.

— А наше правительство горой стоит за мир, — сказал я.

— У нас есть пословица… — Леварса подумал, подумал. — Вот какая пословица: одного человека спросили, значит, что самое дорогое на свете? Этот человек был очень храбрый. Всю жизнь воевал. Был настоящий герой. Знаете, что он сказал? Он не сказал: бриллиант. Не сказал: золото. Не сказал: деньги. Он сказал: мир!

Старуха облегченно вздохнула.

— Дай ему бог здоровья! — сказала она. — Хороший был человек!

Разговор понемногу перекинулся на погоду. Когда пойдет дождь? Позавчерашний дождичек не в счет. Разве это дождь, если землю чуть покропило? Надо, чтобы дождь шел день, шел ночь, еще день и еще ночь. Шел как сумасшедший, чтобы промочил землю на глубину в пол-аршина, чтобы почувствовалась влага, чтобы комья на поле были как комья, а не как булыжники на берегу моря.

— А как же мы загорать будем? — пошутил я.

— Ничего не случится, Лева, если два-три дня дома посидишь. Я тебе чачу принесу, выпьем, в карты поиграем. Когда на поле все хорошо — можно и в карты поиграть.

Старуха держалась точь-в-точь такого же мнения. Если на огороде благодать — человек обут и сыт. А на одном загаре далеко не уедешь. Я их вполне понимал. Так сказать, разумом. А все-таки хотелось ясной, жаркой погоды. Впрочем, вёдро стояло и без учета моего мнения. Небесная канцелярия в этом смысле — абсолютный диктатор: он глух и к голосу разума, и к воплям души…

— Пойду пригоню корову, — сказал Леварса. — Она так кушает траву, что не оторвешь ее. А что кушает? Почти сено! Дождя же нету!

И когда он встал и покинул нас, старуха сказала с особенной ноткой уважения:

— Ох и правильный же человек этот Леварса! Он, Лев Николаич, на своих ногах стоит. Голова и руки — вот его опора. Как упрется он в плуг, а ногами — в землю, тут он и бог, и царь, и герой, стало быть. Как в песне той поется. Пяток таких мужиков — вот чтобы с места не встать! — любую область прокормят. И совсем запросто. Как бы в шутку. Только дай им волю, дай своим разумением работать. Ты, значит, ему того, скажи, что надо, а уж как и чего — это его ума дело. Он у тебя советов не спросит, и ты к нему со своими не лезь. А только осенью урожай принимай. Ей-богу!

Вечерело. Море с трудом шевелилось в своем гигантском ложе. Оно, казалось, из ртути. Небо горело на западе холодным пламенем. Оранжевый диск солнца медленно опускался в серое облачко. Это облачко смутило меня. Не к дождю ли? Анастасия Григорьевна подтвердила, что именно к дождю. Да и ветерок что-то слишком посвежел. Ей-богу, к дождю!